Чтение онлайн

Проблема взаимодействия местной и транснациональной памяти, которая раскрывается на примере подобных импортированных акций, заслуживает более подробного изучения. С одной стороны, локальные акторы могут вынести за скобки общенациональное измерение в то время, когда на национальном уровне идут жаркие споры о памяти. Севастопольские «активисты памяти» могут вспоминать важные локальные события Великой Отечественной войны (героическую оборону города, работу подпольщиков и битву за Сапун-гору), в конечном счете помещая все эти события в более широкий советский контекст. Жертвы, понесенные Красной армией именно в этом регионе, выглядят более значимыми, так как были совершены не просто ради национального государства, но во имя более высокой, наднациональной общности, которую все чаще ассоциируют с православием. Обратная сторона медали в том, что на волне локальной идентификации на поверхность могут выходить и имперские проекты. Российская Федерация начала защищать интересы «соотечественников» (так называемого русскоязычного населения) в «ближнем зарубежье». Эта политика может становиться предметом критики, во-первых, за непроблематизируемое предположение, что все русскоязычные граждане одинаково разделяют цели и приоритеты Кремля, а во-вторых, за попытку укрепить влияние России в сопредельных государствах. Память о Великой Отечественной войне представляет собой удобный механизм для того, чтобы усилить чувство общности по всему постсоветскому пространству с помощью мемориальных акций, рекламных кампаний, совместных городских инициатив и публичных зрелищ (например, парадов). Все эти формы можно легко приспособить к локальному содержанию, но при этом они останутся частью более широкой структуры общей Победы. Та степень триумфализма, которой сопровождается такая коммеморация, указывает на то, в какой мере Россия рекламирует себя в качестве преемника СССР и главного наследника Победы.

Зоны отсутствия и умолчания в торжествах Дня Победы

Несмотря на то, что мероприятия Дня Победы становятся кульминацией ежегодного мемориального цикла, они не полностью отражают все аспекты памяти о войне в современном Севастополе. Важный постсоветский проект памяти появился в Казачьей бухте, на месте 35-й береговой батареи. Это последний укрепленный район, который Красная армия удерживала во время обороны Севастополя вплоть до июля 1942 года. В локальной памяти сохранилось воспоминание о том, как советское военное руководство разрешило эвакуировать только командный состав флота и старших офицеров. Солдаты и матросы были брошены на произвол судьбы. Здесь погибли почти 40 тысяч солдат, еще 80–100 тысяч были взяты в плен[35].

В 2007 году российские и украинские неправительственные организации и благотворительные фонды начали создание мемориала на месте 35-й береговой батареи. В марте 2008-го из почвы начали извлекать оставшиеся с войны мины, снаряды и шрапнель, а также эксгумировать трупы солдат, погребенных в неглубоких могилах. Удалось найти и идентифицировать более 150 человек, а список погибших на батарее включает уже более 40 тысяч[36].

Место, где некогда находилась 35-я батарея, связано прежде всего с Днем памяти и скорби (как он называется в России) или Днем скорби и чествования памяти жертв войны (в Украине). В обоих государствах он отмечается 22 июня, а в Севастополе его эквивалентом стало 3 июля — день, когда последние советские войска покинули город и завершилась «вторая оборона» Севастополя. В этот день все публичные мероприятия сурово-молчаливы. Церемониально возлагаются венки. Звучит православная хоровая музыка[37]. Место расположения 35-й батареи не может не вызывать эмоций у посетителей. Сейчас оно включено в официальный маршрут возложения венков незадолго до Дня Победы. Однако в свойственный этому празднику метанарратив жертвы, принесенной для блага родины, не вписывается трагедия бессмысленной гибели. Поэтому 35-я батарея оказывается не только географически, но и тематически удалена от основных празднеств, проходящих в центре города.

Еще одна зона умолчания в торжествах Дня Победы связана со спорами о коллаборантах всех национальностей. Обычно в этом контексте заходит разговор о крымских татарах и украинской Организации украинских националистов — Украинской повстанческой армии. На самом деле среди коллаборантов были представители всех национальностей. Сотрудничество с оккупантами — еще один пример общего для всех опыта войны. Непропорциональный акцент на коллаборационизме крымских татар связан с их депортацией в мае 1944 года, сразу после освобождения Крыма. По приказу Сталина все крымскотатарское население, обвиненное в массовом коллаборационизме, было вывезено в Среднюю Азию[47]. Однако тотализирующий нарратив Дня Победы, «без которого нас не было бы»[48][39], разделяющий людей на победителей и побежденных, не оставляет места для дискуссии о коллаборационизме как общем печальном опыте войны.

Умалчивается также информация о спорах вокруг судьбы национальных меньшинств в годы войны. Поскольку организаторы городских мероприятий и ветеранские организации сознательно делают акцент на наднациональном опыте, жертве и победе, считается недостойным выделять какие-то более мелкие группы. Отсюда невнимание к тому, что опыт войны для различных этнических групп не был одинаковым. Особенно это касается еврейского населения Севастополя и депортированных из Крыма народов.

х х х

Празднование 9 мая в Севастополе включает яркие коллективные зрелища, в которых увековечивается мифология «города воинской славы». Особенность Севастополя в том, что в Дне Победы совпадает память об освобождении города в 1944 году и о поражении нацистской Германии почти ровно год спустя. Эти две победы подкрепляют друг друга и определяют образ Севастополя как города воинской славы и его интернациональный советский статус «города-героя». Все это создает яркую и долговечную форму памяти. Более того, доступ к историческим местам — полям сражений, мемориальным комплексам — придает зрелищам памяти особенную аффективную остроту и ощущение подлинности.

Проводить мероприятия в День Победы помогает координация и поддержка со стороны государственных структур, включая администрацию города, городской совет и командование флотом. Однако торжества были бы невозможны без поддержки и участия ветеранских организаций, исторических реконструкторов, учителей-энтузиастов и добровольцев на низовом уровне. Особенно мощный механизм оживления и сохранения культурной памяти о войне на местном уровне можно увидеть в передаче воспоминаний от поколения к поколению.

Несмотря на то, что мемориальная инфраструктура и участие населения определяются локально, в Севастополь успешно импортируются новые патриотические акции, прежде всего через Дом Москвы, а также по каналам социальных медиа. Эти новые акции, например, георгиевская лента, принесли в город новые креативные мемориальные практики, которые в свою очередь, прекрасно интегрировались в традиционные мемориальные формы. Это укрепило локальную культуру памяти, но одновременно и сделало ее зависимой от культурных стандартов и неоимперских проектов более широкой идентификации. Среди таких транснациональных мемориальных пространств Севастополь получает большую материальную поддержку из центра празднования Дня Победы — Москвы, а от сети советских городов-героев — мемориальную солидарность.

И наконец, в торжествах Дня Победы есть элементы, которые в целом замалчиваются. История 35-й береговой батареи не очень слышна в главном празднике памяти о войне, поскольку история гибели солдат и матросов, брошенных военным руководством, плохо стыкуется с метанарративом героической жертвы во имя родины. Без понимания опыта национальных меньшинств в военные годы, который в значительной мере отсутствует в севастопольских празднествах в честь Дня Победы, образ «города воинской славы» также оказывается не сбалансированным.

Особенно грандиозным празднование 9 мая в Севастополе было в 2014 году. С одной стороны, в этот год исполнилось 70 лет со дня освобождения Севастополя от нацистской оккупации. С другой, торжества проходили на фоне недавней российской аннексии Крыма и Севастополя. Праздник совпал с моментом национальной эйфории и поэтому сопровождался показной бравадой, обычно характерной для других праздников, например, Дня военно-морского флота, отмечаемого в последнее воскресенье июля.

На этом примере видно, как местные мемориальные традиции становятся средством реакции на недавние события. Российский триколор стал намного более заметен, чем раньше; в параде Победы колонной прошли «силы самообороны Крыма»; участие военной техники и кораблей было намного более весомым (и не включало в себя покинувших Крым украинских военнослужащих). Демонстрация патриотизма и военной мощи была призвана придать Победе новое значение в контексте аннексии полуострова. Вместе с тем мемориальные места Крыма использовались, чтобы выразить скорбь по жертвам современных событий. К примеру, севастопольцы оставляли цветы у мемориальной доски Одессы на Аллее городов-героев в память о погибших в Доме профсоюзов 2 мая. И все же для того, чтобы оценить, насколько местная мемориальная культура не только отражает, но и формирует текущие события и реакции на них, потребуется более широкое исследование.

Перевод с английского

Владимира Макарова.

Источники

[1] Детальное исследование городской идентичности Севастополя в послевоенные годы см. в: Qualls K. From Ruins to Reconstruction: Urban Identity in Soviet Sevastopol after World War II. New York: Cornell University Press, 2009.

[2] Более подробно патриотические образовательные экскурсии рассмотрены в: Brown J. Walking Memory Through City Space in Sevastopol, Crimea // Pakier M., Wawrzyniak J. (Еds.). Memory and Change in Europe: Eastern Perspectives. New York; Oxford: Berghahn Books, 2015.