Чтение онлайн

[48] См. Bubnys A. Der Zweite Weltkrieg im litauischen historischen Gedachtnis // Krasnodebski Z., Garsztecki S., Ritter R. (Hrsg.) Last der Geschichte? Kollektive Identitat und Geschichte in Ostmitteleuropa. Hamburg: Verlag Dr. Kovac, 2008.

[51] Интервью с Симонасом Альперавичусом, прежним председателем Еврейской общины в Литве, апрель 2009 года.

[52] Конфликт между еврейским сообществом памяти и государственным, общепринятым дискурсом можно проследить по горячим дебатам, проходившим в прессе; см. Veser R. Stimmen zum litauisch-judischen Verhaltnis // Osteuropa-Archiv, 1996. S. 76–82. К понятию геноцида применительно к советскому времени см. Budryte D. «We call it genocide». Soviet deportations and Repression in the Memory of Lithuanians // The Genocidal Temptation. Auschwitz, Hiroshima, Rwanda, and Beyond. Dallas; Lanham: University Press of America 2004. P. 79–100.

[54] Интервью с Хаимом Бургштейном, 8 мая 2013 года.

[55] Беседа в Литовском институте истории, март 2009 года. См. ее статьи: Sutiniene I. World War II in the Lithuanians’ collective memory // Homo Historicus 2008. P. 411–426; idem. Zydai ir holokaustas Lietuvos miesteliu kolektyvineje atmintyje // Ragauskas A., Senkus V., Tamosiunas, T. (Red.) Lokalios bendrijos tarpdalykiniu poziuriu. Vilnius: Vilniaus pedagoginis universitetas, 2004. P. 59–68.

[56] В интервью газете «Эхо Литвы», 9 мая 2000 года.

[57] Во время полевого исследования было взято около 30 коротких интервью. Большинству интервьюируемых было между 14 и 20 годами, чаще всего это были школьники, некоторые уже работали.

[58] Анонимный респондент около 16 лет, школьник.

[59] Интервью, проведенные 9 мая 2013 года.

[60] О «деле Палецкиса» см. Власти Литвы промывают мозги, рассказывая о событиях 13 января 1991 года // ИА Регнум. http://regnum.ru/news/polit/1366289.html.

[61] Речь В. Чхиквадзе на торжественной церемонии 9 мая 2013 года.

[62] Анонимный респондент, 28 лет, фрилансер.

[63]http://gl.9may.ru/about/kodex.

[64] http://gl.9may.ru/about/kodex.

[65] Oushakine S. Remembering in Public: On the Affective Management of History // Ab Imperio, № 1. 2013. P. 269–302. Ушакин использует понятие «связывающее действие» вслед за: Loewald H.S. Perspectives on Memory // Papers on Psychoanalysis. New Haven: Yale University Press. 1980. P. 149.

[67] См. об этом: Калинин И. Future-in-the-past / Past-in-the-future: советское будущее постсоветского прошлого // Сеанс. 2013. № 55/56. С. 103–111.

[68] Так говорили три молодых человека примерно 25 лет, 9 мая 2013 года, Вильнюс.

[69] Интервью 9 мая 2013 года, Настя, 18 лет, школьница из Вильнюса; похожие слова говорили русскоязычные школьницы 15–16 лет.

[70] Ростислав, 35 лет, Вильнюс.

[71] http://gl.9may.ru/facts.

[72] Об этом среди других говорили в интервью 9 мая 2013 г. Оксана Бекериене, примерно 35 лет, и не назвавшая себя учительница русскоязычной школы.

[73] Анонимная респондентка, женщина примерно 50 лет.

ЗА ПРЕДЕЛАМИ БЫВШЕГО СССР

.

Даниела Колева

ПАМЯТНИК СОВЕТСКОЙ АРМИИ В СОФИИ: ПЕРВИЧНОЕ И ПОВТОРНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ

9 мая 2013 год, памятник советской армии в центре Софии. Из установленных рядом динамиков звучат военные песни времен Второй мировой. Чуть впереди, на центральной аллее парка, две пожилые женщины продают красные гвоздики. Еще одна продает флажки Болгарии, России и ЕС (я не заметила, чтобы последние кто-то покупал и с ними разгуливал). Молодой человек раздает всем желающим георгиевские ленточки. Бесплатно.

Почти 10 утра. Пожилые люди парами и небольшими группами подходят к памятнику. Многие встречают своих знакомых, с которыми давно не виделись, нетерпеливо оглядываются по сторонам, машут кому-то в знак приветствия, подходят перекинуться словечком. Большинство, по собственным признаниям, приходят сюда на протяжении нескольких лет. Время и место известны, напоминания не требуется. Кто-то замечает: «Мы и так всегда здесь». Пожилая женщина утверждает, что это ее долг, что она будет приходить сюда, «пока глаза способны видеть», потому что ее дядя был убит во время Второй мировой войны, «да и все родные были такими». Она не уточняет, кем они были, но я понимаю, что коммунистами. Мужчина говорит: «Всю нашу семью так воспитывали». Он тоже не считает должным что-либо уточнять. Он «ровесник» Победы и вырос в «свободной Болгарии»: «Если ты знаешь, сколько тысяч, миллионов пали жертвами ради одного этого дня, ты не вправе оставаться дома», — добавляет он. Вне всякого сомнения, он говорит искренне, но его речь напоминает мне шаблонную риторику прошлого. Кто учился или работал в «великом Советском Союзе», тот помнит масштаб празднеств по случаю Дня Победы. «Все это настолько близко и дорого мне, День Победы — это величайший праздник», — вспоминает один из пришедших. Убеленный сединами человек указывает на своих однокашников, и я понимаю, что нахожусь среди группы полковников в отставке. Они без труда находят друг друга: на площади перед памятником, рассчитанной на несколько тысяч, всего около 300–350 человек. Людей помоложе немного — день рабочий. Не стану гадать, сколько пришло бы народу, будь это выходной. Двое улыбаются мне, и я подхожу к ним поговорить. «У нас такое правило: мы пересчитываем пришедших, — сообщает мне один из них. — У тех, кто не пришел, должны быть серьезные причины». Его друг тут же уточняет, какого рода причины: преклонный возраст или болезнь. Еще один добавляет: с каждым годом приходит все меньше и меньше людей, сам он 1925 года рождения, но есть и постарше. Все разговоры в основном о прошлом, о том, кого нет и почему. Пенсионерки вспоминают, как раньше отмечали этот день на работе — огромном металлургическом комбинате на окраине Софии, теперь уже закрытом. Одна из них пела в самодеятельности и с нетерпением ожидает концерта. Рядом пожилой человек с клюкой нервно жестикулирует. Его слабый, хриплый голос контрастирует с взволнованной речью: «Мы подружились с теми, кто грабил и продолжает грабить болгарский народ! Что осталось болгарскому народу? Что осталось от всего того, что мы, социалисты, построили? Где тысячи заводов и фабрик? Где наши грузоподъемники?» Его собеседники согласно кивают. «Тогда был энтузиазм, — замечает один из них. — Ты понимал, что строишь для себя. А теперь что? Ни заводов, ни фабрик, ничего». Я ощущаю вокруг себя солидарность поколения, где нет места для меня.

В 10 утра делегации возлагают венки у памятника: посольства России, Беларуси, Украины, Казахстана, Азербайджана — различные организации, такие, как Национальное движение «Русофилы», «Форум Болгария — Россия», Союз болгарских командос, Московский дом в Софии, Национальный комитет Болгарской социалистической партии (БСП)[70]. Один из венков от коммерческой структуры — газовой компании «Южный поток». Вслед за ними ступеньки к памятнику заполняет поток частных лиц, люди возлагают цветы. Некоторые несут портреты Ленина или Сталина формата А4, у других в руках бумажные флажки Болгарии и России. Затем все спускаются по ступенькам, встают у сцены и слушают обращение председателя Национального движения «Русофилы» и заместителя председателя софийского отделения БСП, который участвует в предстоящих парламентских выборах. Выступающие быстро перескакивают с темы Второй мировой войны к предстоящим выборам, но большая часть аудитории не возражает. «В любом случае, — говорят они, — после полудня пойдем на предвыборное собрание БСП». Дуэт российского Министерства обороны подогревает дух собравшихся. Одетые в военную форму, артисты поют популярные военные песни. Часть присутствующих подпевает, кто-то вытирает слезы. Четверо болгарских поэтов, которых в свое время пригрел коммунистический режим, — теперь они уже в возрасте — читают свои стихи о России и об этом памятнике. Аудитория реагирует более сдержанно. Кто-то с беспокойством смотрит на серые тучи, часть народа направляется к ближайшей станции метро. Менее половины остаются послушать исполнителей народной песни из школы в Сатовча, деревни в Родопских горах. Проходит моросящий дождик, и к полудню остаются около двадцати человек, которые стоят, не обращая никакого внимания на певца на сцене и его честные попытки развлечь их итальянскими и латиноамериканскими популярными песнями. Молодой человек кладет цветы к памятнику и торопливо уходит, отказываясь ответить на мои вопросы. Организаторы от «Русофилов» сворачивают свои баннеры.

Часом позже, когда стойка с усилителями уже убрана, небольшая группа русскоговорящих людей, одетых в строгие костюмы, подходит к памятнику, ставит перед ним изящную корзину с цветами. Они фотографируются на его фоне и возвращаются в свои лимузины. Несколько пожилых женщин сидят возле памятника и говорят по-русски. Я приветствую их, мы вкратце обсуждаем прошедшее событие. Они не принимали в нем участия, предпочли прийти попозже, отдельно от остальных. «Это скорее семейный праздник, — говорит одна из женщин. И добавляет без особых эмоций: — Они осквернили праздник этими своими выборами».

Метаморфозы 9 мая

В самом деле, 9 мая была присуща аура святости, когда этот день отмечался в качестве Дня Победы на протяжении всего периода коммунистической власти. Хотя это и не был выходной (в отличие от 1 мая и 7 ноября, годовщины революции 1917 года), его важность подтверждалась занесением в Национальный календарь праздников — что было сделано в 1982 году — в качестве «Дня Победы над фашизмом», где он был классифицирован как главный международный праздник, «относящийся к социально-политической жизни»[71][2]. Празднование предполагало официальные церемонии, которые устраивались перед памятниками советской армии в крупнейших болгарских городах: возложение венков, произнесение речей, исполнение музыки военными оркестрами. В этих церемониях всегда принимали участие военные и гражданские представители высших рангов, а также официальные гости из Советского Союза.

Атмосфера святости была обязана и историческим обстоятельствам: освобождению Болгарии от турецкого господства, ставшего результатом русско-турецкой войны 1877–1878 годов. С тех пор Россия чествовалась в качестве освободителя болгарского народа. Этот яркий мотив болгарской культурной памяти включал в себя Национальный календарь памяти, литературу, монументальное искусство, символическую топографию и так далее. Таким образом, коммунистической пропаганде уже в 1940-е годы было легко упразднить границы между российской и советской армиями, пренебрегая фигурой монарха и фокусируясь на «народе»[72], и при этом удалось учредить культ «дважды освободителей». В итоге, благодаря исторической традиции и усилиям пропаганды, приход советской армии в сентябре 1944-го в основном не был воспринят как оккупация, в отличие от стран Балтии и Центральной Европы. Подобные взгляды, широко распространяемые и поддерживаемые мощным идеологическим и пропагандистским аппаратом, сделали возможным (и даже «естественным») тот факт, что советская армия, Советский Союз и болгаро-советская дружба являлись смысловым и символическим ядром праздника 9 мая. Начиная с 1990-х годов исторический анализ предложил различные интерпретации этой даты; при этом сложившиеся, устоявшиеся мнения подверглись значительному пересмотру, но опять же, в отличие от центрально- и восточноевропейских стран, никакого консенсусного антисоветского нарратива в отношении прошлого не возникло.