Чтение онлайн

— Подумаешь, пара бокалов вина, — Поплывший взгляд бывшей жены фокусируется на моем лице. — Я соскучилась, Мурчик.

Ну, пиздец, приехали.

— Так, пойдем-ка со мной!

Выхватываю у нее бокал и убираю на полку. Тащу пьяную дуру в ванную и, запихав под душ, врубаю ледяную воду.

— А-а-а! Ты ума сошел?! — визжит Марина, уворачиваясь от струй. — Холодно!

Через пару минут экзекуции крики стихают, а я меня воду на теплую.

— Приведи себя в порядок. И чтобы я больше этой хуйни не слышал, — бросаю ей перед тем, как выйти из ванной.

Кипя внутри, как самовар, пялюсь через окно на панораму города.

Чувствую себя дебилом. Потому что повелся на слезы бывшей и примчался заключать мировую. А теперь понимаю, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Нужно ехать к Степе, она ждет.

— Тимур? — тихо окликает меня Марина.

Жмется, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в большой отельный халат. На лице разноцветные разводы.

Ну вылитая сиротка.

— Сядь и слушай, — киваю ей на диван.

Марина послушно усаживает задницу на сиденье и хватается за пачку сигарет.

— Не против? — Достает сигарету и прикуривает.

Вообще-то, против, но сейчас весь ресурс направлен на то, чтобы держать себя в руках, а не жучить бывшую за вредные привычки.

— Я не знаю, зачем ты на самом деле вернулась, — начинаю, пригвождая ее взглядом. — Но сказки про то, как ты соскучилась по детям, можешь засунуть себе в то место, на котором сидишь.

— Это правда. — Марина выпускает дым в сторону. — Я хочу видеть своих детей.

— Моих детей, Марина.

— Они и мои, Тимур! — взвивается, сверкая глазами.

— Ты за эти три с половиной года ни разу не вспомнила о своих детях! — рявкаю в ответ.

От бешенства перед глазами маячит красная пелена, а мотор за грудиной сердито бахает, разгоняя пульс до двух сотен.

— Где ты была, когда Оливия плакала по ночам и звала маму? — срываюсь. — А может, это ты объяснила Лере, что она ни в чем не виновата, когда бросала ее?

— Я ошиблась, Тимур! — Марина громко всхлипывает, прикрывая рот рукой. — Я виновата перед тобой, да…

Перебиваю:

— Нет. Ты виновата перед нашими детьми! За то, что предала их. Я бы всё стерпел, но они этого не заслужили.

— Ну убей меня за это! — кричит, швыряя пачкой сигарет, и закрывает ладонями лицо.

— Ой, дура…

Наступает тишина, в которой слышны ее всхлипы.

Мне от этого разговора хуево, пиздец как.

Потому что вылезло наружу всё то, что я силком запихивал в себя годами. Трамбовал в самый дальний и темный угол души.

Чувство такое, будто нарыв болючий вскрыли.

— Я заплачу тебе денег, — роняю глухо. — Столько, сколько скажешь. Живи, как хочешь, но к моим детям больше не приближайся.

Отняв руки от лица, Марина кривит губы в злой усмешке, наконец выходя из образа невинной страдалицы.

Я такой и запомнил ее, когда она явилась на порог дома, вручила мне спящую Оливию и подтолкнула испуганную Лерку.

И слова ее я тоже запомнил: «Пусть пока побудут у тебя».

Как будто котят на передержку отдала.

— На кой черт мне твои копейки? Подавись своими деньгами. — Марина делает глоток вина прямо из бутылки. — Я их мать…

— Да какая ты, нахуй, мать?! — взрываюсь, наступая на нее.

Бывшая вжимается в спинку дивана.

— Ты своих детей предала! — чеканю, глядя в расширенные от страха голубые глаза. — Нет их теперь у тебя.

— Я в суд подам! — дрожит ее голос.

Отталкиваюсь руками и отхожу на безопасное расстояние.

Придушил бы, да мараться не буду.

— Это была моя фраза, — хмуро сверлю ее взглядом. — Я уже подготовил все бумаги для лишения тебя родительских прав.

— Ты не посмеешь! — шипит в ответ.

Складываю руки на груди.

— Ты в моей стране. И бороться с тобой я буду в нашем правовом поле. Это всё, что я хотел тебе сказать.

Марина сверлит меня ненавидящим взглядом.

— Дай сигареты.

Пинком отправляю пачку ей обратно.

— А ты изменился, Мурчик, — холодно произносит она, закуривая и выпуская дым.

— Ты тоже, Марина. Держись от моей семьи подальше. До встречи в суде.

Иду к выходу, ощущая, что это не конец истории.

— Кстати, раз уж ты заговорил о правах, — летит мне спину.

Замираю, бросая взгляд через плечо.

Марина самодовольно улыбается.

— Формально я всё еще их мать. И, значит, имею полное право видеться с девочками.

— Нет. И только попробуй к ним сунуться, Марин…

— А то что, Тимур? — разряжается она истеричным смехом. — Ударишь меня?

Стискиваю дверную ручку со всей силы.

— Я не бью женщин, — цежу сквозь зубы. — Но тебе будет очень больно.

Степанида

Бывший в мятом костюме и галстуке подпирает плечом дверной косяк.

— Господи! — ахаю, вдыхая убойное амбре из сивушных паров. — Да ты пьяный!

Наши травматологи сказали бы «в слюни», а проктологи бы въедливо уточнили более удачную локацию.

— Я чу-шуть, Ыдчка.

Для наглядности он соединяет указательный и большой пальцы вместе, демонстрируя степень «чу-шути».

— Час от часу не легче! — закатываю глаза. — Что ты творишь? Ты хоть понимаешь, что в твоем состоянии нельзя пить, Ром?

Не к ночи будь помянут Ромин страус, но, серьезно, там же реабилитация долгая и терапия назначается. И вряд ли она сочетается с алкоголем.

В ответ Рома расплывается в широкой ухмылке.

— Переживашь за мня? — звучит невнятно.

— Дурак.

Злюсь на него и авансом на всех таких же придурков, кто болт хотел класть на работу врачей.

Лечишь их, как путных, а они потом…

— Зачем ты пришел, Ром? — смотрю на него, сердито поджимая губы.

— Ыдчка, — он снова зовет меня этой дурацкой собачьей кличкой, а потом бухается на колени. — Я тут это…