Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения
Шрифт:
Как бы критично ни относились парижане к своим блюстителям порядка, уровень безопасности во второй половине XVIII столетия все же был достаточно высок. Даже язвительный Мерсье соглашался: «Цивилизация в этом отношении дошла почти до совершенства; дерзких, пьяных выходок теперь уж нечего бояться: помощь всегда близка. Стоит только крикнуть, и в большинстве случаев вам очень быстро будет оказано требуемое содействие». В прошлом остались страшные деяния банды жестоких убийц под предводительством Раффиа, наводившие ужас на парижан в начале 1740-х годов. Правда, в 1764 г. полиция обезвредила банду Пьера Рампаля: этот парижский слесарь-подмастерье, его шестнадцатилетняя подружка и двое юношей-подручных успели лишить жизни два десятка человек, прежде чем были казнены. Однако разбойничали они не в Париже, а вне его стен, на больших дорогах. В самой же столице убийства случались не часто и носили в основном бытовой характер. В архивах полиции остались материалы следствия по делу Луи Мишеля Улье, помощника пекаря, который убил своего хозяина, не выдержав побоев, а заодно прикончил и хозяйку, чтобы та не донесла полиции. Прогремело в городе и преступление старьевщика Жана Миньи: не желая возвращать долг, он зарезал своего кредитора и пытался выбросить сундук с трупом в Сену. Разумеется, имели место убийства на семейной почве (ревнивые мужья душили неверных жен, а жены травили постылых супругов) и на почве пьянства (в первую очередь это относилось к солдатам), но все же парижане не слишком опасались за свою жизнь.
Во второй половине столетия полиции удалось покончить и с крупными шайками грабителей, вроде той, которую в начале 1720-х годов возглавлял знаменитый (и пользовавшийся искренней любовью простого люда) разбойник Луи Доминик Картуш. Однако воровство и мошенничество по-прежнему процветали. С ними было связано от половины до трех четвертей всех уголовных дел, рассматривавшихся в судебных инстанциях столицы. Из 532 обвиняемых, судьбу которых в 1782 г. решал Парижский парламент, 399 обвинялись в воровстве. Воровали повсюду: в театрах и соборах, во дворцах и на городских ярмарках, в гостиницах и магазинчиках… Воровали все, что придется: церковную утварь и столовое серебро, одежду и белье, часы и деньги… Воровали всеми возможными способами: залезали в карманы и окна, взламывали двери и стены жилищ, срезали кошельки с пояса, тащили оставленные без присмотра шляпы, виртуозно отвлекали внимание торговцев, чтобы стянуть пучок редиски… Писатель и тайный агент полиции Ретиф де ла Бретонн в книге «Парижские ночи» рассказывал, как на его глазах прыткий мальчишка, делая вид, что пришел за покупками, пытался собрать разбросанные по прилавку монеты с помощью тарелки, вымазанной по днищу клеем. Красочно описывал «мастерство» воров и Мерсье: «Они всегда находят способ или отвлечь ваше внимание каким-нибудь предметом, или привести вас в замешательство, или заставить вас сделать движение, которое благоприятствовало бы их плану. Проходит секунда, и ловкий вор уже стащил вашу табакерку или часы; вы замечаете это, кричите, а он преспокойно стоит около вас, не выражая никаких признаков волнения: часы или табакерка уже успели перейти в другие руки, а вор громит во всеуслышание отсутствие бдительного надзора в общественных местах!» Парижская полиция, разумеется, боролась с ворами, но при каждом удобном случае использовала их, вербуя себе среди мелких карманников соглядатаев, помогавших выслеживать более серьезную добычу.
Шпионок вербовали и в среде проституток — их в столице тоже было множество. В 1762 г. полицейский комиссар Маре оценивал число продажных женщин в шесть-семь тысяч, не считая 1400 «непостоянных». Ретиф де ла Бретонн накануне революции писал о двадцати тысячах, а Мерсье примерно в это же время приводил еще более впечатляющую цифру — «тридцать тысяч публичных женщин, то есть бродячих проституток, и около десяти тысяч менее распущенных, содержанок, которые ежегодно переходят из рук в руки», подчеркивая, что большинство из них на путь порока толкнул не бурный темперамент, а нищета или беспечность родителей. Современные исследователи допускают, что женщины, торговавшие или приторговывавшие своим телом, вполне могли составлять тогда 13–15 % населения Парижа, если считать не только «профессионалок», живших исключительно этим ремеслом, но и тех, кто имел иной доход и подрабатывал проституцией эпизодически (служанки, модистки, актрисы и проч.). Пополнению рядов публичных женщин способствовал постоянный приток в столицу молодых провинциалок, не обремененных семьей и не имеющих профессиональной квалификации.
Исполнение полицейского ордонанса, касающегося развратных женщин. Офорт. 1778 г.
Власти, конечно, осуждали проституцию, регулярно подтверждая старые и время от времени издавая новые законы, направленные на борьбу с ней. Так, важный ордонанс, ужесточавший наказание за «видимые» действия (приставание на улице, сводничество, занятие проституцией вне борделей), был обнародован в 1778 г. Обычным явлением были полицейские облавы на уличных женщин. Сотни парижских проституток ежегодно попадали в жернова правосудия и приговаривались к наказанию плетьми или отправлялись в тюрьмы Сальпетриер и Птит-Форс. Тем не менее власти признавали свою неспособность полностью побороть это явление, поэтому все усилия полиции в конечном счете сводились к тому, чтобы держать проституцию на полулегальном положении и контролировать ее, жестко пресекая лишь наиболее явные и вопиющие нарушения общественной морали.
Отправка публичных женщин в Сальпетриер. Художник Э. Жера. Около 1757 г.
С помощью своих агентов полиция осуществляла постоянный надзор за проститутками, содержанками, сутенерами, своднями и хозяевами борделей. Отслеживала она и их клиентов, в первую очередь — наиболее знатных и богатых, поскольку свобода нравов, царившая в верхах парижского общества, требовала особого присмотра. Тот же комиссар Маре в 1761–1764 гг. еженедельно поставлял генеральному лейтенанту отчеты о галантных похождениях, интрижках и дебошах придворных, магистратов, армейских офицеров, знатных иностранцев и прочих важных особ. Никакого хода этим сведениям, разумеется, не давалось. Напротив, они собирались как раз для того, чтобы при случае предотвращать возможные скандалы и огласку. Лишь в XIX в. часть этих документов была обнародована под заголовком «Журнал инспекторов господина де Сартина». По этим документам мы можем судить, в чем иногда приходилось копаться полицейскому ведомству:
Господин Жакье де Вьей-Мезон, советник первой следственной палаты Парламента, в субботу имел любовное свидание с девицей Рише, торгующей иноземными тканями в Пале-Руаяле. Устроила все сводня Руссель, живущая на улице Байиф. Она убедила советника, что дело это непростое и стоит больших денег, хотя известно, что через ту же Руссель с девицей Рише можно столковаться всего за один луидор <…>.
Девица Нейсель, актриса Театра комической оперы, уроженка Прованса, тайно взята на содержание господином де ла Поплиньером. Но поскольку все удовольствия старого развратника сводятся к тому, чтобы его хлестали, ибо на большее он бывает способен редко, она старается вытянуть из него побольше денег, а сама утешается от скуки с господином Корби, одним из директоров упомянутого театра. В прошлом месяце ей понадобились услуги Медицинского факультета, чтобы избавиться от последствий этой связи <…>.
Девица Колле из Театра итальянской комедии не показывается на людях уже несколько дней и вынуждена шесть ближайших недель провести у хирурга. По слухам, ее нечистая болезнь по прямой линии восходит к герцогу де ла Ферте: он заразил свою любовницу госпожу Розетти, та — своего мужа, а последний — девицу Колле.
Знатных развратников и либертинов обслуживали знаменитые парижские сводни Дерампо, Дюпюи, Лаваренн, Гурдан, Эке, также находившиеся под наблюдением полиции, а неофициальным главой корпорации являлся некий Бриссо (не путать с Жаком Пьером Бриссо, будущим лидером жирондистов!), предоставлявший собственный дом для утех тем, кто брезговал домами свиданий. Он гарантировал гостям, в число которых попал и маркиз де Сад, полную конфиденциальность. Тем не менее полиция постоянно находилась в курсе того, что происходило за плотно закрытыми дверями дома Бриссо. Не случайно комиссар Маре в своих донесениях называл его «агентом».
Вообще, парижскую полицию того времени отличало стремление контролировать всё и вся. В 1749 г. офицер полицейской стражи Франсуа Жак Гийот предложил разбить город на участки по двадцать домов в каждом и назначить чиновников, которые вели бы наблюдение за жителями этих домов и предоставляли информацию комиссарам. (Именно у Гийота Дидро тремя годами раньше снимал квартиру на улице Муфтар, а затем привлек его к участию в «Энциклопедии»). И хотя планы Гийота не были реализованы, в недрах полицейского ведомства постоянно составлялись какие-то реестры и списки — кормилиц, лоточников, армейских вербовщиков, извозчиков, водоносов, книгоиздателей и проч. Как известно, предотвратить революцию это не помогло.
В ведении главы парижской полиции находились и все пенитенциарные учреждения столицы, причем государственные тюрьмы, в том числе Бастилия, были переданы ему в подчинение еще в 1667 г., а городские — в 1753 г. В ту пору тюрьмы во Франции являлись главным инструментом воздействия на правонарушителей, хотя до середины XVIII столетия лишение свободы считалось не столько наказанием, сколько превентивной мерой. Настоящим наказанием были казни.
Помимо «обычных» форм смертной казни (виселица — для простолюдинов, отсечение головы — для дворян), во Франции конца Старого порядка существовали жестокие казни за особо тяжкие преступления. Богохульников, отцеубийц, «преступивших против природы», отравителей и поджигателей приговаривали к сожжению на костре, бандитов и убийц — к колесованию или четвертованию. Практиковалось отсечение руки (оно иногда предваряло казнь за покушение на жизнь монарха или за отцеубийство, но применялось также к фальшивомонетчикам) и протыкание языка (за богохульство). Опасные преступники-мужчины, которым суд сохранял жизнь, прежде попадали на галеры, но в 1748 г. галеры были заменены каторжными работами. От 15 до 20 % приговоров, выносившихся парламентами, были «каторжными». Каторга означала принудительный тяжкий труд в портах и арсеналах Тулона или Бреста и могла быть вечной или временной, как и ссылка. Осужденные женщины вместо каторги отправлялись в тюрьму. Широко использовалось наказание плетьми и выставление у позорного столба. Несовершеннолетних за тяжкие преступления не казнили, но подвешивали на виселице за подмышки. Неверных жен подвергали заточению в монастырях, причем в течение первых двух лет муж имел право забрать жену домой. Если же этот срок истекал, женщина оставалась за монастырскими стенами навечно. Разумеется, в ходу были и финансовые наказания — конфискации и штрафы.
Мария Луиза Николе, вдова Дерю, приговоренная к сечению плетьми и клеймению по обоим плечам буквой V (voleuse, т. е. воровка), а затем — к вечному заключению в Сальпетриер, перед воротами Консьержери в Париже 13 марта 1779 г. Эстамп. XVIII в.
Публичные казни и телесные наказания обычно происходили на Гревской площади, перед Ратушей. Именно там 28 марта 1757 г. состоялась казнь Франсуа Робера Дамьена, покусившегося на жизнь монарха: он напал на Людовика XV и слегка ранил его перочинным ножом. Во время процесса юристы наперебой предлагали свои проекты наказания преступника, один изощреннее другого. Избранная Парижским парламентом мера поразила современников своей жестокостью. Дамьен сначала принес покаяние перед собором Парижской Богоматери. Затем его перевезли на Гревскую площадь и подвергли пыткам, в процессе которых палач Сансон, представитель старинной династии парижских палачей, использовал раскаленные щипцы, горящую серу, жидкий свинец, кипящее масло и расплавленный воск. Венцом мучений Дамьена стало четвертование. Одна из европейских газет писала, что это «действо заняло много времени, поскольку лошади не были приучены тянуть; тогда вместо четырех лошадей впрягли шесть; но и их оказалось мало, и, чтобы оторвать конечности несчастного, пришлось перерезать ему сухожилия и раздробить суставы».