Чтение онлайн

Французские просветители, и в первую очередь Вольтер, критиковали систему наказаний за ее исключительную жестокость и произвол, царивший в этой сфере. Огромный резонанс имел во Франции трактат итальянского правоведа Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях» (1764), в котором обосновывалась необходимость соразмерять наказание с тяжестью совершенного преступления, провозглашался принцип равенства сословий перед законом и решительно отвергались пытки.

В практике наказаний широко использовалось внесудебное содержание в тюрьме. Если дело касалось представителя знати или особо опасного преступника, которого нужно было изолировать, в ход шли тайные королевские приказы — так называемые «письма с печатью»: выправив подобный документ, представители власти получали возможность лишить человека свободы на неопределенный срок, минуя судебные инстанции.

Представители власти выправляли подобные документы, когда хотели избежать огласки дела, касавшегося знатных особ или имевшего политический резонанс: именно на основании «писем с печатью» за решетками Бастилии и Венсеннского замка побывали в свое время Вольтер, Дидро, Морелле и некоторые другие авторы, позволявшие себе задевать сильных мира сего. Иногда выдачи «писем с печатью» добивались хозяева, желавшие наказать непокорных слуг или провинившихся подмастерьев. Однако чаще эти королевские предписания испрашивались родственниками обвиняемого и служили способом решения семейных неурядиц. Основанием могло быть непочтительное поведение, пьянство, мотовство, душевная болезнь и прочее. Жертвой родительского гнева в молодости неоднократно бывал граф Оноре Габриель Рикети де Мирабо. Он отличался буйным нравом и не вылезал из долгов, поэтому его отец несколько раз добивался его заключения под арест на основании «писем с печатью».

Звучали эти письма лаконично и не раскрывали сути обвинения: «Приказано господину X взять под стражу господина Y и препроводить его в Бастилию, где он будет содержаться на счет его матери»; «Приказано арестовать господина Z, отправить в тюрьму Бисетр и держать там в течение такого-то срока, после чего он может быть отпущен». Но выдаче такого документа всегда предшествовало полицейское расследование, поскольку виновность требовалось доказать. Порой ходатайства поступали одновременно с двух сторон, и полиция оказывалась в трудном положении. К примеру, некая вдова требовала отправить в тюрьму двух взрослых сыновей, якобы погрязших в распутстве, а те, в свою очередь, умоляли наказать их мать, желавшую избавиться от них, чтобы единолично распоряжаться наследством.

Простолюдины за свои проступки могли попасть в тюрьму на основании простого решения представителей власти. Такие дела не всегда передавались в суд, и виновный (или подозреваемый) оставался за решеткой до тех пор, покуда начальник тюрьмы не считал его «достаточно наказанным». Полиция активно пользовалась этим рычагом воздействия на правонарушителей, но с 1750 г. полицейский произвол был несколько ограничен постановлением Парижского парламента: стражники и приставы лишились возможности отправлять людей в тюрьму по своему желанию — для этого требовалась санкция одного из комиссаров полиции или самого генерального лейтенанта.

Тюрем в Париже было немало. Местом заключения «государственных» преступников служили знаменитая крепость-тюрьма Бастилия и Венсеннский замок, расположенный к востоку от столицы. Они имели грозный и неприступный вид, но ни высокие башни, ни глубокие рвы, ни многочисленная стража не мешали наиболее ловким узникам время от времени совершать оттуда побеги. Так, в 1756 г. из Бастилии по веревочной лестнице сбежал авантюрист Латюд, проведший в различных тюрьмах 35 из 80 лет своей жизни.

Жан Анри Обреспи (1725–1805) был сыном служанки, но называл себя внебрачным отпрыском маркиза де Латюда. Задумав поправить свою фортуну с помощью маркизы Помпадур, Латюд от лица вымышленного химика отправил ей коробочку с «омолаживающей пудрой», наполненную безвредным порошком. Одновременно от собственного имени он передал письмо, в котором сообщал, что раскрыл заговор неизвестных преступников, собиравшихся послать ей какое-то взрывчатое вещество. Маркиза не успела отблагодарить юношу, как полиция уже докопалась до истины — достаточно было сличить почерк записок. На основании «письма с печатью» Латюда упекли в Бастилию, а затем перевели в донжон Венсеннского замка, откуда в 1750 г. молодой человек совершил первый побег, ему удалось средь бела дня выйти за крепостные стены, обманув внимание охранников. Полиция быстро разыскала его в Париже, и Латюда снова посадили в Бастилию. В 1756 г. ему и его сокамернику удалось разломать решетки дымохода, выбраться на крышу крепости и спуститься по стене при помощи лестницы, сплетенной из разорванных рубашек. Латюд уехал в Германию, затем перебрался в Голландию, но через три года голландские власти выдали его. Латюд вновь оказался в Бастилии, а затем в Венсеннском замке. В 1765 г. он совершил третий побег: во время дневной прогулки ему удалось захватить стражников врасплох и убежать у них на глазах. Но свобода опять была недолгой: он был снова схвачен, заточен в донжон Венсенна, а в 1775 г. переведен в монастырь Шарантон, где содержались умалишенные. В 1777 г. его, наконец, выпустили, но по обвинению в воровстве он тут же опять угодил в тюрьму, на этот раз — в Бисетр, откуда окончательно освободился лишь в 1784 г. После свержения монархии революционные власти признали Латюда невинной жертвой королевского произвола и даже назначили ему пенсию, которая позволила авантюристу мирно доживать свой век и писать мемуары о своих злоключениях.

Условия содержания в государственных тюрьмах напрямую зависели от толщины кошелька. Если узник был беден или семья отказывалась поддерживать его материально, бедняге приходилось спать на соломе и есть скудный «хлеб короля». В то же время состоятельные заключенные, жившие в тюрьме на собственный счет, в XVIII в. ни в чем себе не отказывали: они по своему усмотрению меблировали и устилали коврами свои «узилища», держали слуг, заказывали изысканную еду, принимали гостей. Даже Латюд, человек далеко не богатый, сетовал в своих мемуарах, что пулярки, которые подавались ему на обед, были недостаточно жирны. Что уж говорить о знати! Кардинал де Роан, заключенный в Бастилию за причастность к «афере с ожерельем», сумел устроить в своей камере званый ужин на 20 персон.

Луи Рене Антуан де Роан-Гемене (1734–1803), друг Бюффона и Д’Аламбера, избранный в двадцатисемилетнем возрасте во Французскую академию, стал к 45 годам кардиналом и главным прелатом Франции, ведя при этом рассеянную жизнь, полную «галантных» приключений. Еще в 1772 г., будучи посланником в Вене, он шокировал своим поведением императрицу Марию Терезию и распространял сплетни о ее дочери Марии Антуанетте, супруге дофина, будущего Людовика XVI. Став королевой Франции, та выказывала Роану презрение, хотя он всячески искал ее внимания. В 1783 г. его преосвященство попался на удочку ловкой авантюристки: некая графиня Ламотт убедила Роана, что является подругой королевы и может помочь ему добиться ее благосклонности. В доказательство она устроила кардиналу ночное свидание с «Марией Антуанеттой» в саду Версаля. Роль королевы, пообещавшей кардиналу свою милость, сыграла в этом спектакле молоденькая модистка. Легковерный Роан проглотил наживку. Тогда Ламотт обратилась к нему с просьбой помочь стесненной в средствах Марии Антуанетте приобрести драгоценное колье. В январе 1785 г. кардинал неосмотрительно поставил свою подпись на договоре о покупке, и ожерелье стоимостью 1 млн 600 тысяч ливров перекочевало в карман мошенницы, которая тут же начала распродавать бриллианты. История с ожерельем получила огласку. Уязвленная тем, что ее имя фигурировало в деле о мошенничестве, Мария Антуанетта потребовала судебного расследования. Роан был схвачен и препровожден в Бастилию. Туда же по навету Ламотт отправился и граф Калиостро, не имевший вообще никакого отношения к этой афере. «Королева невиновна, и для того чтобы общественное мнение признало ее невиновность, она выбрала судьей Парламент. Именно поэтому все стали считать королеву виновной», — проницательно заметил позднее Наполеон. Действительно, скандальная «афера с колье» подорвала и без того непрочную репутацию Марии Антуанетты. 31 мая 1786 г. Парижский парламент полностью оправдал Роана, Калиостро и даже модистку. Виновной признали только Ламот: ее приговорили к наказанию плетьми, клеймению и пожизненному заточению в Сальпетриер, но в глазах общества она осталась безвинной жертвой развратной и коварной королевы и вскоре ей помогли убежать. Король выслал Роана из Парижа в аббатство Шез-Дьё в Оверни, но вскоре тот вернулся в столицу, стал депутатом Генеральных штатов, в начале революции принял участие в работе Учредительного собрания и успел благоразумно эмигрировать до того, как на Гревской площади заработала гильотина.

В государственных тюрьмах обычно было немного узников и содержались они там, как правило, по одному, редко — по двое. Несмотря на мрачную репутацию Бастилии, подкрепленную кровавыми событиями революции, число заключенных там вообще никогда не превышало сорока человек, а 14 июля 1789 г. в ней находились всего семеро узников, при том что гарнизон крепости состоял из 110 человек. Самым старым из них был некто Тавернье — полубезумец, осужденный в связи с покушением Дамьена на Людовика XV в 1757 г. Еще четверо сидели за подделку документов, а двое — граф Уайт де Мальвиль и граф де Солаж — были попросту душевнобольными: за решетку их упекли родственники, не желавшие возиться с помешанными. Поначалу оба содержались в донжоне Венсеннского замка, где с 1778 г. находился также скандально знаменитый нарушитель норм нравственности маркиз де Сад, но в 1784 г. генеральный контролер финансов Неккер закрыл донжон в целях экономии казенных средств, и всех троих перевели в Бастилию (за десять дней до начала революции де Сада увезли оттуда в Шарантон, место заключения умалишенных). Из тех же соображений экономии Неккер собирался закрыть и Бастилию. В итоге после взятия крепости трое из семи «освобожденных» также были препровождены в Шарантон.