Парижские тайны царской охранки
Шрифт:
Азеф отрицал на допросе свою поездку в Петербург, но его видели там товарищи.
Затем докладчик добавил, что по предъявлении ц. к. обвинения Азефу последнему оставлено было несколько времени на размышление, пользуясь чем Азеф скрылся.
Второе заседание [14] состоялось 16 января, председательствовал все тот же Агафонов, секретарь — «Украинец». Это заседание было крайне бурное, неоднократно прерываемое ужасным шумом и криками. Началось оно уже с инцидента: первое слово дано было «правому» социалисту-революционеру «Петру» (рабочий, о коем сведения будут сообщены дополнительно), заявившему, что докладчик в одном из своих пунктов (накануне в заседании) стремился доказать, что ц. к. предостерегал партию от провокаторов, — это не правда. Последнее предостережение о провокаторе Бакае сделано вовсе не ц. к., а отдельной группой, и эти объявления вывешивал никто иной, как он, «Петр». Поднялся шум; «левые» социалисты-революционеры стали за Бакая. «Петр» ушел с трибуны, которую занял Юделевский и, не отрицая провокаторства Бакая, указал, что его настоящая деятельность вполне искупает его прошлую вину, но что конечно Бакай ни в какие организации не войдет.
14
Это заседание было устроено «левой группой» для всех социалистов-революционеров, проживавших в Париже; оно было весьма многочисленным: на нем присутствовали почти все центральные фигуры партии, а также и внегрупповые эсеры. Болезненная острота момента и первая встреча враждующих групп — «правой» и «левой» — породили необычайную нервность атмосферы и «бурность» этого заседания. В печатаемых нами докладах Гартинга истина несколько сдобрена фантазией. Мы не считаем возможным подвергать здесь критическому разбору эти доклады Гартинга, укажем лишь следующую неточность. «Конспиративная комиссия» была избрана «левой группой», членами ее были — Агафонов, Гнатовский и Юделевский. Комиссия до объявления Азефа провокатором и некоторое время после этого события работала рука об руку с Бурцевым, но затем разошлась с ним. Группа Агафонова и Юделевского ни секретных, ни открытых переговоров с ц. к. о соглашении не вела. (Примечание автора.)
Засим стали подаваться записки с различными вопросами.
Так одна: знал ли Департамент полиции о покушении на Плеве?
Юделевский в уклончивой форме разъяснил, что Департамент полиции мог знать и не знать; хотя тот же Департамент допускал много раз покушения для сохранения агентуры, для выдвигания того или иного человека. Перед покушением заведовавший политическим розыском Рачковский (!) был в Варшаве, куда по странному совпадению прибыл и Азеф. Возможно, что последний вполне ознакомил Рачковского с планом покушения [15] .
15
Факт этот, как уже выше доложено, не отвечает истине.
Следующие записки спрашивали разъяснений о характеристике Азефа, его денежном содержании от ц. к. и Департамента.
При даче объяснений по этим запискам Юделевский подробно сообщил все сведения о происхождении Азефа, его знаниях, работе, влиянии. Относительно содержания сказал, что быть может кто-либо из членов ц. к. пожелает дать разъяснение. Это осталось без ответа, так как ц. к. официально на этих заседаниях не присутствовал. Молчание было прервано Фундаминским, сказавшим, что товарищ Гердание (Чернов) даст впоследствии группам объяснение по этому вопросу.
Поднялся «Валерьян» и произнес резкую речь об обязательном отчете ц. к. перед всеми. Речь его была покрыта шумом и криками. Затем внезапно выступил неизвестный социалист-революционер, предложивший покончить с разбором этой грязи, но был прерван страшным шумом.
Максималист «Григорий» в резкой форме заявил протест против защиты ц. к.
Председатель Агафонов вступился и сказал, что разбор необходим, что это поученье (?! — В. А.), а кто не хочет участвовать, тот свободен уйти.
Савинков и какой-то старик пытались говорить, но речи обоих были заглушаемы сильным шумом.
Сухомлин выступил с крайне резким протестом против ц. к. и перешел в «левую» группу.
Пытался говорить Кузьмин («Граф») про московское и кронштадтское восстания, указав, что и там действовали провокаторы, но был прерван Фундаминским, сказавшим, что такие речи — это настоящий обвинительный акт и что член ц. к., на которого он намекает, работает до сих пор в России.
Юделевский вновь выступил, указывая на виновность Азефа в смерти Поливанова; ему отвечали две неизвестные еще женщины, хотя отметившие виновность Азефа, но указавшие обстоятельства, служившие отчасти к его оправданию в этом случае.
На вопрос знала ли жена Азефа о его провокаторской роли, Бурцев заявил, что нет (среди с.-р. и членов ц. к. мнение насчет сего расходятся).
Затем перешли к обсуждению вопроса по делу подготовки покушения на Бурцева, причем Юделевский заявил, что кроме прибывших для убийства Бурцева боевиков из Петербурга, есть еще одна опасность, но это секрет, который он не может пока оглашать (!).
Засим Юделевский, охарактеризовав влияние Азефа силой его личности, сказал, что ц. к. находился под его очарованием и его гипнотическим влиянием.
Этим заседанием разбор дела о провокаторстве Азефа еще не кончился и будет продолжаться в последующих заседаниях.
В частной беседе Юделевский говорил, что Бурцеву за деньги высылались из Петербурга «ложные списки провокаторов», в кои помещались лица вполне честные и не могущие быть заподозренными.
Юделевский указывает на Раковского (Лернер), который, как достоверно известно Бурцеву, является исполнительным чиновником, и что ему, Лернеру, хотели даже приписать провал Северной боевой дружины, между тем как по отзыву Бурцева Лернер был арестован за несколько месяцев ранее этого провала.
Юделевский уверяет, что «Карл» перед смертью сообщил, что Азеф провокатор, на что Чернов возражал, что им от «Карла» перед казнью действительно было получено письмо, но что в последнем ничего подобного не говорилось.
Один из членов ц. к. рассказывал, что Азеф заявил несколько времени тому назад, что он желает исключительно заняться подготовлением центрального акта, то есть покушением на Государя Императора, что это дело должно было быть приведено в исполнение при участии лишь одного боевика (по-видимому Савинкова) и «любителей» (по-видимому не партийных военных), что все уже было готово. Государь находился в нескольких от них шагах, но… «пороху не хватило». Азеф не виноват мол, что это дело не удалось… Член ц. к. продолжал, что на сделанное ему предложение быть менее загадочным, заявил, что по конспиративным соображениям он пояснить этого не может (не идет ли речь о центральном покушении, подготовленном Азефом вместе с Савинковым с год тому назад, когда последний спешно бежал за границу. Среди близких к центру с.-р. тогда говорили, что он бежал из-за какой-то неудачи крупного акта, подготовленного в Финляндии или Царском).
Савинков категорически уверяет, что Азеф не все сообщал про него Департаменту полиции или выдавал только то, что ему было выгодно.
В интимной беседе Бурцев рассказывает: после уже упомянутых допросов в центральном комитете о провокаторстве Татарова и Азефа к последнему явился один из боевиков, получивший такое извещение, и, сказав, что знает провокатора Татарова, спросил, а кто же другой провокатор — Азеф? Азеф будто бы мгновенно нашелся и ответил: «Азеф — это значит я, Азеф». Указав, что обстоятельство это было темой беседы между двумя заведующими Особым отделом Н. А. Макаровым и заграничной агентурой Ратаевым, в высшей степени расхваливавшие находчивость Азефа, Бурцев добавил, что это известно Бакаю от Медникова.
Представляется вероятным, что Бакай мог узнать об этом разговоре от Медникова, передававшего его у себя дома своей сожительнице, бывшей в курсе всего происходящего в Департаменте полиции, в присутствии Бакая, или что этот разговор мог быть передан Бакаю Гуровичем, узнавшим о нем от того же Медникова.
Сопоставляя момент побега Азефа из Парижа и имевшиеся уже тогда у ц. к. дней десять, достоверные сведения о его провокаторстве являются весьма вероятными, что Лопухин мог дать извещение ц. к. в Париж 21 декабря по новому стилю, а не 21 ноября как это доложено за № 521.
В ноябре же Азеф по-видимому был у Лопухина в С.-Петербурге, причем Лопухин сначала хотел якобы прогнать его, а потом говорил с ним минут тридцать; в это время за Азефом будто бы стояло на улице наблюдение от социалистов-революционеров, видевших как он был у Лопухина.
Говорят, что после визита к нему генерала Герасимова, Лопухин, испугавшись, не хотел продолжать своих разоблачений, но жена заставила его продолжать их, сказав, что если он прекратит таковые, то она со своими дочерьми пойдет к социалистам-революционерам и сама расскажет все то, что ей известно.