Чтение онлайн

Как это ни невероятно, но условия, в которых пришлось жить городской бедноте во время промышленной революции, были не так уж далеки от опыта Иезекииля и его приятелей. Миллионы обездоленных семей, мигрировавших из сельской местности в города в поисках работы, находили работу на фабриках, но дни были долгими, утомительными и опасными. Не щадили даже несовершеннолетних. Содержание Закона о фабриках 1833 года дает представление об условиях труда в то время. Самое поразительное, что он ограничивал детей в возрасте от девяти до двенадцати лет сорока восемью часами работы в неделю. Даже эти ограничения оспаривались экономическими либералами, которые рассматривали законы о детском труде как неоправданное вмешательство государства в функционирование свободного рынка. Чтобы хоть как-то облегчить страдания от своего положения, люди пили, а среди городской бедноты был широко распространен алкоголизм. Как гласила народная поговорка, самый быстрый способ уехать из Манчестера - это бутылка. Одним из последствий того, что Хобсбаум называет "язвой крепкого алкоголя", стало широко распространенное домашнее насилие.

В скетче Monty Python Обадайя, которого играет Грэм Чепмен, насмехается над Клизом, когда тот говорит, что "раньше жил в этом крошечном старом доме с большими дырами в крыше". "Мы жили в одной комнате, двадцать шесть человек, без мебели. Половина пола отсутствовала; мы все ютились в одном углу, боясь упасть!" И снова это было лишь небольшим преувеличением. Нередко целые семьи жили в одной маленькой комнате плохо построенного доходного дома без мебели, потому что были вынуждены закладывать или продавать свое имущество, чтобы купить еду. Пожалуй, самой шокирующей особенностью условий жизни городских рабочих было отсутствие санитарии. Британские города росли быстро и бессистемно, и в них отсутствовала базовая инфраструктура, такая как канализация и безопасная питьевая вода. Отходы жизнедеятельности людей выбрасывались на неухоженные улицы, хранились в подвалах и скапливались в переполненных выгребных ямах. Оттуда они попадали в ручьи и реки, которые были основным источником воды. Энгельс, соратник и покровитель Маркса, живший в Манчестере в середине XIX века, описывал "грязь, разруху и непригодность для жизни" как "ад на земле". Все, кто мог себе это позволить, жили за пределами трущоб, часто на западе и, соответственно, на ветру от промышленного центра. Подобная модель городской сегрегации сохраняется во многих европейских городах и сегодня, включая Лондон и Париж.

Теснота и антисанитария в городских кварталах рабочего класса создали новую среду обитания, в которой процветали ранее не встречавшиеся патогенные микроорганизмы . Инфекционные заболевания здесь не отступали. В середине XIX века на их долю приходилось около 40 процентов смертей в Англии и Уэльсе, причем в городских районах этот показатель был гораздо выше. В Лондоне они были причиной 55 процентов смертей, а в некоторых районах Ливерпуля и Манчестера - около 60 процентов. В книге "Положение рабочего класса в Англии" (1845) Энгельс подсчитал, что риск умереть от инфекционных заболеваний был в четыре раза выше в крупных промышленных городах, таких как Манчестер и Ливерпуль, чем в прилегающей сельской местности. Одним из главных виновников был туберкулез, передающийся воздушно-капельным путем, когда человек кашляет или чихает, а другой вдыхает капельки, содержащие бактерии туберкулеза. Другой причиной были диарейные заболевания, передающиеся через воду. Теснота и антисанитарные условия жизни способствовали распространению этих болезней.

Но, по мнению британского историка Ричарда Эванса, холера была "классическим эпидемическим заболеванием Европы в эпоху индустриализации"." Хотя в 1800-х годах холера не убивала столько людей, сколько эндемические заболевания, такие как туберкулез и диарейные болезни, передающиеся через воду, скорость и жестокость, с которой она поражала людей, заставляли бояться ее так же, как чумы в предыдущие века. Vibrio cholerae распространяется через воду, загрязненную фекалиями инфицированного человека. Когда вибрион попадает в кишечник, иммунная система атакует его. Но есть один нюанс: когда патогены погибают, они выделяют невероятно мощный токсин, который заставляет плазму - прозрачную жидкую составляющую нашей крови - стекать в кишечник. Оттуда она выводится из организма через бурную диарею и рвоту. В тяжелых случаях жертвы могут потерять четверть жидкости в организме в течение нескольких часов. Из-за сильного обезвоживания больные выглядят сморщенными. Разрывы капилляров делают кожу черно-синей. Через несколько дней после появления симптомов чуть больше половины жертв умирали. Холера продолжала наводить ужас даже после смерти: в некоторых случаях из-за посмертных мышечных сокращений конечности трупов после смерти яростно дергались, создавая впечатление, что телеги, на которых везли тела жертв для захоронения, кишат жизнью.

Холера была эндемична в дельте Ганга на протяжении многих веков. Впервые она вырвалась за пределы родного дома в 1817 году, будучи занесенной войсками Ост-Индской компании, когда они брели по субконтиненту; маркиз Гастингс потерял треть своих 10 000 человек от холеры, сражаясь с маратхами. По мере того как все больше людей стали путешествовать между Индией и остальным миром на все более быстроходных кораблях, холера стала распространяться за пределы Южной Азии. Vibrio cholerae заносилась в кишечник путешественников, а также в их испачканную одежду и постельное белье, где она могла сохранять жизнеспособность в течение нескольких недель. Впервые холера появилась в Великобритании в 1831 году, как раз в то время, когда промышленная революция преобразовывала британскую экономику и общество. С их плохой гигиеной и антисанитарным водоснабжением рабочие районы больших и малых городов стали идеальной средой для распространения бактерий. Как отмечает Эванс, "эти условия были почти созданы для нее". Средний и высший классы, которые жили в более просторных и чистых районах и часто имели возможность бежать в свои загородные резиденции, когда случались вспышки, пострадали гораздо меньше. О дифференцированном воздействии холеры свидетельствуют статистические данные, полученные в Лондоне во время вспышек 1848-49 и 1854 годов, когда жители рабочих районов на востоке страны умирали в двенадцать раз чаще, чем жители лиственного Кенсингтона или Сент-Джеймса и Вестминстера.

Когда холера впервые появилась в Европе в начале 1830-х годов, врачи понятия не имели, что это такое и как ее лечить. Они придумывали всевозможные причудливые "лекарства", включая обливание животов больных кипятком и вливание скипидара и бараньего тушеного мяса в кишечник через задний проход. Власти ответили теми же мерами здравоохранения, которые были разработаны для остановки распространения чумы: военные ввели карантины и санитарные кордоны, чтобы ограничить передвижение путешественников, а врачи заставляли больных изолироваться в больнице. Эти меры оказали бы ограниченное влияние на вспышки, поскольку инфицированные фекалии все равно могли попадать в водоемы. Однако они вызвали подозрения у местного населения. Везде, где возникали вспышки, врачи, солдаты и чиновники появлялись в городских трущобах, чтобы ограничить передвижение людей и забрать больных, но эти чужаки, казалось, не были затронуты страшной болезнью. Теперь мы знаем, что это потому, что холера передается через зараженную воду, которую приезжие старались не пить. В то время, когда широко распространилось мнение, что инфекционные заболевания вызываются едкой вонью, витавшей в переполненных городских трущобах, было трудно объяснить тот факт, что посетители, также подвергавшиеся воздействию этих миазмов, в основном не пострадали.

Многие люди смотрели на все эти факты - симптомы, внезапное появление чужаков, непропорционально тяжелое бремя для низших классов - и приходили к выводу, что холера вовсе не была ранее неизвестной болезнью, а заговором властей с целью отравления городской бедноты. На этот раз евреи избежали порицания - даже в восточной и центральной Европе, где сохранялась феодальная система. Вместо этого народные подозрения сосредоточились на властях, которые руководили мерами по борьбе с эпидемией, поскольку власть государства чрезвычайно расширилась после Черной смерти, но практически ничего не сделала для улучшения жизни большинства людей.

По всей Европе распространение холеры сопровождалось гражданскими беспорядками и волнениями. В Германии и России нападали на армейских офицеров, обеспечивавших изоляцию, а иногда и убивали их. В Венгрии толпы людей нападали на замки и расправлялись с дворянами, которых они обвиняли в отравлении населения. В Великобритании народный гнев был направлен на врачей, которые доставляли пациентов в больницу для изоляции и лечения. Это произошло не только потому, что врачи играли более заметную роль в охране здоровья населения, чем в Восточной и Центральной Европе. К моменту первой вспышки холеры недоверие к врачам достигло апогея. В 1829 году Уильям Берк был осужден и повешен за убийство шестнадцати человек и продажу их тел для препарирования в медицинскую школу Эдинбургского университета. Его второй обвиняемый, Уильям Хейр, стал государственным информатором в обмен на иммунитет.

Дело вызвало большой общественный интерес: 25 000 человек пришли посмотреть на казнь Берка. Во время публичного вскрытия тела Берка в Эдинбургской медицинской школе произошел небольшой бунт, когда толпы студентов-медиков, собравшиеся у входа, поняли, что для них нет места. Убийства привлекли внимание общественности к тому, что тела необходимы для медицинских исследований. Как отмечает Эванс, это "возродило давние народные обиды на анатомов, а эпидемия холеры была воспринята как еще один пример того же дела". Поэтому, когда толпы нападали на врачей, пытавшихся доставить подозреваемых в холере в больницы для изоляции, они искренне боялись, что пациентов собираются убить, а их тела использовать для медицинских исследований.

В ответ на такое бурное противодействие правительства стран Европы отказались от мероприятий в области здравоохранения, направленных на прекращение распространения холеры. Британский подход к здравоохранению, основанный на принципах laissez-faire, отражал экономическую политику того времени и означал, что страна оказалась плохо подготовленной к новому приступу холеры.

Владельцы магазинов мира объединяются

Зарисовка четырех нуворишей с Севера, вспоминающих о своих скромных корнях, попивая свое "Шато де Шасселас", иллюстрирует важное последствие промышленной революции: она дала возможность таким людям, как Обадия и его друзья, за одно поколение подняться от крайней бедности до комфортного богатства. Это нарушило давно устоявшиеся структуры власти. В начале XIX века большая часть населения была лишена возможности принимать участие в принятии политических решений как на национальном, так и на местном уровне. В Британии доминировали несколько тысяч семей, владевших большей частью земли и монополизировавших важные политические посты. Во многих случаях эти люди происходили от норманнов, пришедших из Франции вместе с Вильгельмом Завоевателем в 1066 году. Хотя члены парламента избирались, система была полна идиосинкразий. Например, Олд-Сарум - крошечная деревушка на юге Англии, в которой было всего три дома, но она отправила в Вестминстер двух членов парламента, в то время как в Лондоне их было всего четыре, а многие северные промышленные города, включая Манчестер, вообще не имели своего представительства.

Хотя британское общество до промышленной революции было недемократичным, оно не было скупым. В городах правящие олигополии богатых домовладельцев, купцов и профессионалов гордились тем, что они считали "своими" городами и поселками. Они организовывали и финансировали различные инициативы, направленные на улучшение городской среды, в частности улиц, включая мощение, освещение и регулярную уборку. В сельской местности патерналистский класс землевладельцев руководил щедрой системой социального обеспечения. Согласно Старому закону о бедных, любой нуждающийся имел право на получение помощи от прихода, в котором он родился, а таких приходов в Англии и Уэльсе насчитывалось около 10 000. Обычно помощь оказывалась в виде продовольственных или денежных подачек и оплачивалась за счет прогрессивного налога на стоимость земельных владений, известного как "ставка для бедных". Эта система была официально оформлена в начале XVII века и стала ответом на разрушение феодальной системы и роспуск монастырей, которые в Средние века служили защитой для бедных. Она была популярна не только среди получателей, которые считали, что получать помощь от более удачливых членов общества в трудные времена - это их право по рождению. Его также поддерживала землевладельческая элита, которая несла большую часть расходов и рассматривала его как способ сохранения статус-кво на фоне растущих призывов к равенству и революционного хаоса, охватившего Францию. Но по мере коммерциализации и механизации сельского хозяйства возможности трудоустройства в сельской местности сокращались, и Старый закон о бедных становился все более дорогим. С середины XVIII века до начала XIX расходы страны на помощь бедным выросли в десять раз. По мере того как население перетекало из сельской местности в города, система социального обеспечения, которой управляли сельские приходы, с трудом справлялась с этой задачей.