Чтение онлайн

– Зоя Васильевна, открутите мне голову!

– И мне, пожалуйста. Что вам стоит!

– Мне первому!

Она показывала этюд "Откручивание головы". Движениями рук, пальцев создавалось такое впечатление, что голова "откручивается", а потом опять "привинчивается" к туловищу. К добровольным заботам кастелянши прибавился драмкружок.

Это она пустила по лагерю обращения "сударь" и "сударыня". Наш завхоз, подполковник в отставке, особенно негодовал. Он придал этому политический характер.

– Это возврат, товарищи!
– громыхал он на летучке.
– Вы что же, царизм хотите возродить?!

Все решили, что завхоз шутит, а Зоя Васильевна объяснила, что "сударь" и "сударыня" - прекрасные русские слова несправедливо забытые. Один журналист в "Неделе" ратовал за их возрождение.

– Тебе бы вожатой быть, а ты...
– удивлялся я.

– А я уже была и вожатой, и старшей вожатой.

Я хочу все педагогические профессии освоить. Вот сейчас меня интересует, как из будничного "санитарного дня" сделать Праздник Чистоты. Тебе, наверное, еще не приходило в голову, что жизнь идет. А мне уже скоро двадцать. Если бы можно было однажды объявить:

"Утерянные три года жизни считать недействительными".

Я видел, как одна девочка долго и изумленно рассматривала тапочки Зои Васильевны. Обыкновенные!

Так и я смотрел на нее.

А однажды решил себя испытать: весь день избегал Зои.

После вечерней летучки она подошла сама.

– Гераська, почитай стихи.

Так ты откуда, из Рязани, Где ало полыхают зори, Девчонка с серыми глазами, С искристой светлостью во взоре!

– Это откуда?

– Роберт Рождественский, - брякнул я. (Он хороший поэт. Значит, и человек. Не обидится.)

Зоя нахмурилась.

– Что-то я не знаю у него таких стихов. Плохо и сентиментально. Но это не все? Читай дальше. Люблю Рождественского.

"МЕРТВЫЙ" ЧАС

Со стороны это похоже на репетицию в драмкружке.

Димка Иголочкин, видимо, опытный режиссер. Он точно выбирает себе жертву и, приплясывая, заклинает ее:

– Заплачь - дам калач. Зареви - дам три!

Если жертва почему-либо не хочет абстрактного калача, она получает вполне реального тумака. Добившись желанной реакции, режиссер без всякого антракта переходит ко второму действию:

– Рева-корова, дай молока...

И когда я подхожу (сцена разыграна мгновенно), Иголочкин уже горячо убеждает плачущего:

– А ты спроси меня: "Сколько стоит?" А я скажу:

"Два пятака".

Это, должно быть, финал. Но я вмешиваюсь, и режиссер, не закончив спектакля, начинает объяснять!

– Я с ним репетировал!

Голос у Димки хриплый, а лицо хитрющее, когда ни взгляни. Такое выражение на его физиономии, словно он вот-вот покажет миру какой-то неслыханный фокус.

Димка любит выкидывать фокусы.

– Чего же он плачет? Вошел в роль?
– спрашиваю я.

– Это и по пьесе так, скажи!
– простодушно поддерживает дружка Витя Строгов, обращаясь к жертве.

– Нет, ты, Иголочкин, лучше уж создай себе театр одного актера и сам исполняй все роли. Или меня позови в партнеры.

– Хорошо, - без энтузиазма соглашается он и отправляется мыть ноги перед "мертвым" часом. Ниточкой за Иголочкиным тянется Строгов.

Первые минуты "мертвого" часа самые живые. Никому, кроме меня, спать не хочется. На мгновение я теряю веру в то, что через двадцать минут здесь будет сонное царство.

– А он говорит, что спецкор - это специалист по кори, детский врач... Правда?

– Герасим Борисович, а у меня два зрачка в глазу: человеческий и кошачий. Я ночью вижу! Отчего?

Сначала меня радовала эта жажда все знать, и я стремился ее утолить. Но потом заметил, что любознательность детская резко возрастает после горна "Спать, спать, по палатам...".

Я молчу.

Палатка переходит на,Д1епот.

– Ну, чего вертишься! Ложись на правый бок и спи.

– Да я левша...

– А вот интересно, почему сердце слева?

Я нем. Иду вдоль кроватей.

Кто-то предается мучительным рассуждениям.

"Жрец - он. А она? Жречиха? Жриха? Или жречка? Может, жратвиха?"

Иголочкин и Строгов, как всегда, являются последними. Их изумлению нет предела: "Как? Уже тихий час?! А горна же не было!" Я молча протягиваю часы, а другой рукой указываю на кровать. Но не такова эта парочка, чтобы сдаться сразу. Еще несколько минут они шнуруют и перешнуровывают кеды, ухитряясь вырвать из первых объятий Морфея не одного соседа. Однако и улегшись, они не спят, ждут, что я их накажу: оставлю без моря, но с абрикосами, папиросами и прочей "вольной житухой". Не выйдет, не пройдет, голубчики!

– Если не будет спать один, на море не пойдут все, - нарушаю я обет молчания.

Нехитрый прием достигает цели. Охота была оставаться в лагере со всеми! Иголочкин закрывает глаза.

И вот наконец первый искренне спящий. Он посапывает тихонько, нежно и осторожно, как начинающий закипать чайник.

Взрыв!

Нет, это мне показалось. Просто в палатку шагнул старший пионервожатый.

– Начальник приказал, - радостно сообщает он, - чтобы из абрикосов готовили компот.

Старшин вожатый у нас личность заметная. Зовут его Серьезным Парнем. Бас у него такой, что, кажется, приставь он стакан ко рту и гаркни осколки брызнут. Сейчас он уверен, что говорит шепотом, но вся палата (и соседи за стеной) уже не спят. Всеобщее оживление.

Меня визит Серьезного Парня привел в бешенство.

Пришлось снова повторять все этапы засыпания.

Как часто говорят о детях: "Все они хорошие, когда спят!"

Я прошел по рядам.

Правда, до чего хорошие!

ВЫСШАЯ ПОЛУМЕРА

Разбудить отряд после горна - забота дежурного.

Мне предстоит побудка иная: председатель совета отряда мирно почивает в своем высоком звании, как в мягком кресле.

Мы садимся на скамейку под развесистым абрикосом.

– Ты же председатель. Как говорит старший вожатый, ты же серьезный парень...
– начинаю я. Мощное педагогическое средство в моих неумелых руках не дает эффекта.

– Совсем желтый, - восхищенно шепчет мой собеседник, глядя куда-то вверх.

– Да ты слушай! Ты должен организовать и возглавить зеленый патруль. Рвать абрикосы нельзя, созреют - компот сварим. Понял?

– Конечно.

Д сам смотрит вверх.

Диагноз: "абрикосный гипноз". Сам болел когда-то.

Ладно, оставим до вечерней беседы.

Перед отбоем у нас, как говорит Зоя, "Институт Вечерних Бесед". Я подвожу итоги дня, каждый может задать один вопрос. Многие ребята от своего права отказываются - вероятно, им и так все в жизни ясно.