Чтение онлайн

Сейчас принято говорить о советском периоде и о советской модели экономики как о неудаче. Можно ли говорить о феодализме или о рабовладении как о «неудаче»? Вряд ли. Ни одна социальная система не вечна, она решает свои задачи в тот период, когда она сильна, и уступает свое место другой, возрождаясь вновь в момент кризиса или в другой упаковке. В то же время она никогда и никуда не исчезает, а интегрируется в новую систему. Советский период породил громадную национальную индустрию, которая до сих пор работает и является той базой, на которой можно строить дальше и двигать страну вперед.

Ни о каком «первоначальном накоплении капитала» в 1990-х говорить нет смысла. Российский капитал первоначально был накоплен при царях, затем частично утрачен в годы революции и гражданской войны и снова накоплен при госкапиталисте всех времен и народов — Иосифе Сталине. В 90-х годах произошло лишь вторичное перераспределение национального капитала после банкротства «корпорации СССР», осуществившей потом и кровью это пресловутое первоначальное накопление. «Крах социалистического эксперимента», как его называют европоцентристы, был всего-навсего крахом одной очень крупной государственной монополии. А «социалистический эксперимент» — он давно уже никакой не эксперимент, а доминирующий строй, победивший в мировом масштабе.

XX век превратил Россию с 80 процентами крестьянского населения в индустриальное общество, где три четверти населения живет в городах. Грандиозность этого сдвига потрясает: ведь речь идет о перемещении 150 миллионов человек и полной перемене ими своих занятий и образа жизни в течение 20–30 лет, т. е. в течение активной деятельности одного поколения. Нашим детям будет трудно представить себе, что это вообще оказалось возможным, как нам трудно представить строительство пирамид без подъемных кранов и бульдозеров.

Следствием и условием перехода от деревенской России к России городской было многократное расширение системы и масштабов администрирования. Царская администрация реально управляла всего 20–30 миллионами сравнительно грамотных подданных. Остальные 120–130 полуграмотных и неграмотных миллионов жили сами по себе в многочисленных деревнях, разбросанных по всей обширной территории империи. Их общение с государством ограничивалось знакомством с волостным писарем. Даже налоги платили не индивидуальные хозяйства, а общины.

Государственно-промышленная машина, взявшая курс на индустриализацию, смогла все эти неисчислимые миллионы переместить, разместить, одеть, обуть, обучить, дать им работу, организовать здравоохранение и социальное обеспечение. Мировая история не знает второго такого примера, когда аналогичная по сложности задача была бы решена в столь сжатые сроки. Китайская экономическая революция происходит в куда более благоприятных условиях отсутствия внешней угрозы, открытых международных рынков, существования таких полувнутренних источников технологии и инвестиций, как Гонконг, Тайвань, диаспора хуацяо. Изменения в Китае, при всей их абсолютной масштабности, захватывают гораздо меньший процент населения, чем индустриализация СССР. Индустриализация США заняла более 100 лет и подпитывалась постоянным притоком денег и грамотных иммигрантов извне. Других подобных примеров больше нет.

Как же решалась проблема качества и точности администрирования в условиях тектонического общественного сдвига и роста количества работников аппарата при общем низком исходном образовательном уровне подавляющего большинства из них и при отсутствии политического единства в начале этого процесса? Ожесточенной конкуренцией, естественным и жестким субъективным отбором. Сталинская система управления отличалась высоким уровнем внутренней конкуренции. Задавив личные пристрастия, Сталин превратил себя и свое окружение в железных людей, в машины администрирования, готовые выполнять свои задачи днем и ночью. Отступление от этого фанатичного трудоголизма каралось в лучшем случае потерей должности, в худшем — потерей жизни. В результате выдвигались действительно сильнейшие. Такого созвездия авиаконструкторов, разработчиков вооружения, энергетиков, геологов и других отраслевых руководителей Россия с тех пор собрать не могла.

Сталин жестко отделил политическую систему от государственно-административной. Первая, партийно-политическая, была построена по территориальному принципу. Территории выдвигали руководителей через партийные организации на местах, и партийные выдвиженцы постепенно пробирались наверх, энергично работая головой и локтями. Вторая, государственно-административная, была отраслевой, формировалась на основе наркоматов или, в последующем, министерств. Высокопрофессиональный аппарат был в основном сосредоточен в системе государства, а не партии.

Обе системы были жестко иерархическими. Все рычаги управления вели в Кремль, где Сталин, как машинист огромного «подъемного крана», манипулировал и отраслевыми, и территориальными рычагами. Сдержки и противовесы «по-сталински» заключались в периодическом стравливании одних групп и отраслевых кланов с другими и в выполнении верховной властью роли арбитра в их споре.

Третьей властью в этой системе была система политического сыска, предоставлявшая компромат на членов обеих систем и позволявшая правителю разить потенциальных недругов еще до того, как они начинали представлять опасность.

С организационной точки зрения главным недостатком системы Сталина было отсутствие встроенной «защиты от дураков». Фактически, система была построена для одного человека, и мы знаем этого человека. Никто другой не мог и не смог управлять СССР, то выдвигая, то задвигая те или иные группы партийцев либо отраслевиков, и следить за теми и другими, сохраняя личный контроль над «органами». Смерь Сталина не могла не вызвать перекос в неустойчивом балансе партийных и отраслевых интересов.

Схватка партийцев, возглавляемых Хрущевым, и отраслевиков, сгруппировавшихся вокруг Берия, была решена политическим вмешательством руководства армии. Ключевая поддержка Жукова решила исход противостояния в пользу территориалов-партийцев. Выдвиженцы победили профессионалов. Хрущев постарался закрепить победу идейным развенчанием предшественника и его системы, установлением партийного контроля над органами безопасности, разгромом министерств и подчинением их управлений территориальным Советам народного хозяйства (совнархозам).

Как часто бывает, слишком полная победа оказалась пирровой. Развал отраслевого управления привел к угрозе экономического кризиса и стоил Хрущеву должности. Отмена контроля КГБ над высшими деятелями партии способствовала нарастанию фронды и республиканского сепаратизма.

Правление Леонида Брежнева стало золотым веком советского коммунизма. Он постарался восстановить баланс территорий и отраслей, но уже под монопольным контролем партии. Экономика вновь начала было развиваться, но уже спланированные экономические реформы были задвинуты в дальний ящик из-за событий в Чехословакии. Напуганное ростом популярности демократических идей в Восточной Европе, советское руководство выступило с оружием в руках против своего самого близкого союзника в коммунистическом лагере и похоронило экономическую реформу, предопределив тем самым судьбу советской системы и самого СССР.

Доминирование партии при Брежневе поставило территории над союзными отраслями. На основе республиканских парторганизаций сформировались этнически обособленные центры силы. Когда в годы позднего Брежнева и наследовавших ему Андропова и Черненко стали всплывать территориальные коррупционные дела, это было простой констатацией сложившегося положения — советской власти в советских республиках уже не было. Руководители республиканских компартий превратились в реальных лидеров возглавляемых ими республик. Идея сепаратизма жила не на улицах, а в кабинетах республиканских партийных боссов.