Чтение онлайн

Советская элита при Хрущеве и Брежневе постаралась избавиться от пережитого ею при Сталине кошмара с ожесточенной внутренней конкуренцией, периодическими чистками и тотальной слежкой. Межведомственная конкуренция постепенно выродилась в тотальный монополизм. Чистка и аппаратная грызня заместились благостной реализацией принципа «ты мне, я тебе». Аппарат сам решал, что из директив он будет выполнять, а что «спустит на тормозах». Количество постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР росло и множилось, но общий управляющий импульс постепенно сходил на нет. Стальная машина проржавела и угрожала вот-вот начать разваливаться на куски.

Рост мировой торговли и послевоенная унификация Рынков вызвали колоссальное усиление Соединенных Штатов. Навязав доллар в качестве мировой резервной валюты, американцы приобрели неповторимую возможность финансировать свои государственные программы, включая военные, за счет всего мира. Советское руководство слишком долго не осознавало значения происходящих перемен, дало себя втянуть в бесплодную и разорительную гонку ядерных вооружений. Претендуя на роль глобальной сверхдержавы, СССР по существу остался сугубо континентальной страной, так и не сформулировавшей какой-либо логичной и когерентной глобальной политики.

Поняв, наконец, силу противника и неизбежность проигрыша в холодной войне, представители российской верхушки, как и их предки много раз до них, мимикрировала под противника и стала лихорадочно импортировать все, что им казалось ценным на Западе. Однако вскоре выяснилось, что холодная война велась Америкой всерьез и новой западной суперимперии Россия нужна только в качестве младшего партнера. На протяжении последних лет это было многократно и внятно объяснено на всех уровнях. Наконец, в России задумались, а нужен ли Запад России в качестве старшего партнера, и стали восстанавливать частично поломанную в период катастройки государственную систему.

Путинская «реставрация» вызвала большой переполох на Западе и среди прозападной прослойки российского истеблишмента. Ведь победа над «азиатчиной» и «красно-коричневыми» казалась так близка. Однако импортные идеи либерального капитализма, как и идеи социал-демократии до того, не выдержали в России столкновения с реальностью.

Относительная экономическая и социальная отсталость России от Запада — это не результат «засилья государства» и не результат «коммунизма», а наоборот, «коммунизм» и «засилье государства» явились следствием, результатом попыток российского государства в его сменяющих друг друга формах преодолеть объективно существующую отсталость экономики.

Например, стараясь идейно сокрушить колхозную систему, многие советские экономисты преподносили сравнения производительности сельского хозяйства в СССР и, скажем, в Голландии. Говорили при этом, что в СССР урожайность почти на порядок ниже, и это результат колхозной системы. Однако низкая урожайность в России — это не столько результат системы, сколько результат достаточно известного в географии факта, а именно покрытия вечной мерзлотой почти половины территории страны. Сравнивать Россию и Голландию так же «научно», как сравнивать урожайность в Гренландии и в Калифорнии. Наоборот, колхозная система была в целом успешной попыткой повысить производительность архаичного средневекового сельского хозяйства путем внедрения полуиндустриальной организации производства. Попытка из идеологических соображений внедрить в 1990-х годах мелкотоварное фермерское хозяйство окончилась провалом. Только выжившие совхозы и колхозы плюс новые крупные предприятия, организованные продовольственными или экспортными концернами, оказались способны надежно обеспечивать Россию и экспортные потребности.

Государство в своем вечном стремлении собрать ресурсы для защиты тысячеверстных границ, строительства дорог и городов представляло собой высшую по отношению к первобытным деревням силу. А жители деревень не отождествляли себя с государством, они рассматривали государство именно как силу — внешнюю и чуждую. В свою очередь, государство считало именно себя единственным представителем и сущностью нации, будь то самодержавие или коммунистический строй. Ассоциируя нацию с системой, российское государство способствовало отчуждению населения от государства, замедляло процесс формирования полноценной нации из разрозненных микросоциумов. Поэтому крах самодержавия как системы вызвал стремительный распад России на новые государственные образования. Коммунисты временно восстановили Российскую империю в ее прежних границах, купив власть за принцип «права наций на самоопределение». Построив за несколько лет яростную, драчливую и насквозь запиаренную демократию и оголтелый пиратский рынок, Россия осуществила важное капиталовложение. Новый период формирования российской нации происходит именно сейчас.

Сломаны барьеры, мешавшие движению, возникли новые активные классы. Мимикрия переходного периода уже начала облетать, и миру предстает новая Россия, для которой свободный рынок и демократия становятся такими же привычными, как и навязанные Петром табак и европейское платье. При этом важно не впадать ни в товарный, ни в идейный фетишизм и не отождествлять с национальным развитием ни свободный рынок, ни демократию, ни европейское платье и даже не табак.

Называя три источника и три составные части марксизма, коммунисты упустили четвертый источник — рациональную механистическую идею мира. Ньютон верил, что стоит ему узнать координаты мира в момент творения, и он сможет все рассчитать наперед. С такой же уверенностью советские коммунисты принимали идеи рациональности и просчитываемости социального устройства. В XX веке было строго доказано, что невозможно рационально рассчитать не только пути мира от его сотворения, но даже и пути элементарной частицы здесь и сейчас. Что же говорить о рациональном расчете человеческих побуждений!

Тем не менее Михаил Горбачев, вдохновляемый академиками А. Аганбегяном и Л. Абалкиным, пустился в последний поход за рационально рассчитанным миражом ускорения. Чем ближе он к этой цели приближался, тем дальше она от него удалялась. Ценой гиперрационализма власти стала нерациональная гибель империи.

Михаил Горбачев пытался поймать, восстановить, укрепить ускользавшую рациональность жизни, но его попытки наталкивались на нерациональность побуждений его союзников, противников, элиты и народа. Его программа была рациональной — ввести демократию, наладить отношения с Западом, заключить Союзный договор на новой основе. Однако, улучшив отношения с СССР, бывшие противники по холодной войне сразу же поставили себе следующую цель — не сохранение нового статус-кво, а переигрывание результатов последних горячих и холодных войн в свою пользу. Соратники, воспользовавшись предоставленными им возможностями, теперь уже конкурировали за лидерство с самим Горбачевым. Союзные республики использовали появившиеся новые права для подготовки полного выхода из СССР. Никто не согласился остановиться на тех границах, которые для них начертал бывший генсек. Трагедия Горбачева заключалась в попытке рационального урегулирования взрывоопасной нерациональной ситуации, опираясь не на силу и преобладающие ресурсы, а на ожидание такой же рациональности от других.

Горбачев, может быть, прямо и не осознавая этого, посягнул на святая святых имперского государственного устройства. Он и его люди предали основы классовой солидарности госаппарата как внутри СССР, так и в отношениях с внешними союзниками. Именно генсек совершил революцию, как император Николай до него. Они оба вышли из системы, решив, что некие внешние или высшие принципы дают обоснование и оправдание их действий или бездействия, что для них есть нечто более высокое, чем возглавляемое ими государство. Михаил Горбачев не протянул руку помощи союзникам и не вмешался в исход антикоммунистических переворотов в странах Восточной Европы. Гибель Чаушеску и Хонеккера, разрыв с Кастро — вот та цена, которую заплатили бывшие союзники за торжество «общечеловеческих ценностей» в Кремле.

Когда люди из ближайшего окружения Горбачева поняли, что их тоже защищать никто не собирается, они организовали плохо подготовленный и уже бессмысленный бунт. Борис Ельцин понял суть политики Горбачева раньше и лучше, чем его ближайшие соратники, и своевременно ушел в «опричнину». Организованные по территориальному принципу республиканские коммунистические партии и республиканский аппарат, клановая и классовая аппаратная солидарность оказались сильнее имперских связей и погрязшей в интригах имперской бюрократии.