Чтение онлайн

«Туда и я путь держу. Отнесу _б_л_а_го_в_е_с_т_и_е_ господину твоему».

Обрадовался Сухов, и опять не удивило его, что старец идет туда, — «будто бы так и надо». Сказал старцу: «сам Господь вас, батюшка, послал… только вот как вы разыщете, где они на Посаде проживают… скрытное теперь время, строгое… звать их Георгий Андреич Среднев, а дочка у них Олечка, образа пишет, только всего и знаю». Старец сказал:

«Укажут на Посаде, там меня знают, есть там нашего рода»10.

Радостью осияло Сухова, «теплом согрело», и он сказал: «уж и поклон от меня снесите… скажите, батюшка, кланяется им Вася Сухов, который лесной объездчик, они меня давно знают… а ночевать-то, батюшка, где будете? Позвал бы я вас к себе, да время теперь лихое… и церковь у нас заколотили…» Ста

2

17. I.1942 1 ч. дня

2-ое письмо с «Куликовым Полем»

То письмо кончалось: «„да, время теперь лихое… и церковь у нас заколотили…“ Ста» — продолжаю: — рец ласково посмотрел на Сухова — «весело так, с приятностью», и сказал ласково-приятно:

«Спаси тя Христос, родимый. Есть у меня, где пристать».

Принял старец от Сухова крест, приложился благоговейно и положил в кузовок, на мягкое. «Как хорошо-то», — сказал Сухов: радостно ему было, не хотелось со старцем расставаться: «черные у меня мысли были, а теперь веселый я поеду… — поговорить хотелось, — а еще думалось, по почте если послать, да улицы не знаю, доспрашивать еще станут, да насмеются, да… где, скажут, взял, да не церковное ли утаил от _и_х, заканителят, нехристи…»

Сказал старец:

«Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков. Господь с тобой, поезжай… скоро и свидимся».

И старец благословил его. Приложился Сухов со слезами к благословившей его деснице. И долго смотрел с коня, пока не укрыли сумерки.

Когда Сухов рассказывал, как старец благословил его, — опять заплакал. Тайный, видимо, смысл придавал он последнему слову старца: _с_в_и_д_и_м_с_я, — знал, что недолго ему осталось жить на земле? Действительно: виделся с ним я в конце апреля, а в сентябре он помер, писали мне. Он, несомненно, верил, что было ему _я_в_л_е_н_и_е, но скромность и сознание недостоинства своего не позволяли ему свидетельствовать об этом явно.

В этом «первом действии», как видите, нет ничего «чудесного»: намеки только и совпадение, которые можно принять по-разному. Сухов не истолковывал, _н_е_ _и_с_к_а_л, не пытался ощупывать, а принимал, как сущее, «в себе сокрытое», — так прикровенно-точно определил он «священный лик». Вот — простота приятия верующей душой. Во «втором действии», в Сергиевом Посаде, — люди иного рода: как вы увидите, там _п_р_и_я_т_и_е_ происходит по-другому: происходит мучительно, с протестом, как бы с насилием над собой, с _о_щ_у_п_ы_в_а_н_и_е_м, и, в итоге, как у Фомы, — с надрывом и восторгом. И это психологически понятно: празднуется _п_о_б_е_д_а_ над злейшим врагом — неверием[347].

II

Должен сказать, что рассказ Василия Сухова о встрече со старцем на Куликовом Поле не оставил во мне впечатления, что было ему _я_в_л_е_н_и_е_ и как бы _з_н_а_м_е_н_и_е, а просто — несколько странный случай, странный по совпадениям, с мистической окраской. Мистику эту и совпадения приписывал я душевному состоянию рассказчика, и это вполне понятно: Василий Сухов, простой православный человек, верил, что поруганная правда должна восторжествовать над _з_л_о_м, что она скажется, и так естественно, что тот случай на Куликовом Поле мог ему показаться _з_н_а_м_е_н_и_е_м_ _с_в_ы_ш_е, знамением _с_п_а_с_е_н_и_я. В таком состоянии душевном мог он и приукрасить «явление» ему старца, и вполне добросовестно, невольно. Мне он не говорил, что было ему _я_в_л_е_н_и_е, и сокровенного смысла не раскрывал, а принял благоговейно, просто.

Вернувшись в Тулу, я никому не рассказывал о том, что слышал от Сухова в «Волове». Впрочем, дочери рассказал, и она не отозвалась никак. Но месяца через три, попав в Сергиев Посад, я неожиданно столкнулся с другими участниками «случая», и мне осязательно открылось, что тут не «случай», а явное знамение свыше. И тогда рассказ Сухова наполнился для меня глубоким смыслом. Знамение свыше… — это воспринимается нелегко, так это ныне необычно, особенно здесь, в Европе. Но там, в Сергиевом Посаде, в августовский вечер, в той самой комнате, где произошло _я_в_л_е_н_и_е, вдруг озарило мою душу, и я принял знамение с благоговением. Я видел восторг и слезы чистой и чуткой девушки, и как бы читал в открытой — _в_е_р_е_ — душе ее. И вот тогда-то я и повел свое _с_л_е_д_с_т_в_и_е, и сам, неожиданно для себя, одним ударом разрушил последнее сомнение цеплявшегося за «логику» — Фомы-интеллигента. Не передать словами, что испытывал я тогда: _э_т_о_ — вне наших чувств. Что могу ясно выразить — это одно, определенное: что я _п_р_и_в_л_е_ч_е_н_ в свидетели, привлечен _ч_ь_е_й-т_о_ _в_ы_с_о_к_о_й_ _В_о_л_е_й. А для чего, — это судить не мне. Но что я тогда почувствовал, пережил в миг неизмеримый… — выразить это я бессилен. Ну, как передать, что… _в_р_е_м_е_н_и_ _н_е_ _с_т_а_л_о… _в_е_к_а_ _с_о_м_к_н_у_л_и_с_ь… _п_р_о_ш_л_о_е_ _с_т_а_л_о_ _н_ы_н_е, _б_у_д_у_щ_е_г_о_ _н_е_ _с_у_щ_е_с_т_в_у_е_т, а все — _н_ы_н_е, и — _в_с_е_ _о_т_к_р_ы_л_о_с_ь, _в_с_е_ — как бы — в едином миге! — и это меня не удивляет? В миг озарило — и пропало. Жалок земной язык. Можно вязать слова, но опалившего душу озарения… — нет, передать это невозможно. Но попытаюсь восстановить, как было.

Жизнь моя в Туле, призрачная, под чужим именем «мещанина Подбойкина», под непрестанным страхом, что сейчас и разоблачат, и… — стала невмоготу. Теперь не могу понять, почему я, следователь-психолог, раскрывший сложнейшее, в течении восьми лет укрывался в Туле, где меня легко могли опознать, и не раз узнавали приезжие из Богоявленска. Какая-то безысходность, будто пробка в мозгу застряла, — какое-то непостижимое оцепенение. Самое, кажется, простое — ехать в Москву, острая полоса прошла, в нас, юристах, была нужда, — ну, сунули бы куда-нибудь коллеги, мог бы найти какое-нибудь «нейтральное» занятие, предложил бы полезный курс — «психологические приемы следствия»… — надо же молодежь учить. Ничего в голову не приходило, — пробка и пробка. Учил грамоте оружейников, помогал чертежникам с завода, торговал на базаре картузами, клеил гармоньи. Дочь давала уроки музыки новой знати. Кой-как перебивались. Тула издавна музыкальный город, славен гармоньями на всю Россию. Не этим ли объяснить, что началась, прямо, эпидемия — «на верти-пьяных»? Все желают «выигрывать на верти-пьяных разные польки и романцы». И выпало нам «счастье» — навязалась моей Надюше… «Клеопатра»! И по паспорту — Клеопатра, разумею в кавычках, потому что сожительствовала она с «Антошкой». Так и говорили уцелевшие интеллигенты: «Антошка и Клеопатра». А «Антошка» этот был никто иной, как важная птица из Че-Ка, или ОсобОтдела, так сказать — мой «коллега» — «по пресечению преступлений»… разумеете? Бывший, быкобоец. И вот, эта «Клеопатра», красавица-тулячка, глупое и добрейшее существо, — походя пряники жевала и щелкала орешки, — и навязалась: «ах, выучите меня на „верти-пьяных“»! Мучилась с ней моя Надюша больше года. Инструмент у девицы был — чудесный беккеровский рояль, концертный. А Надюша окончила консерваторию «на виртуозку», готовилась к карьере первоклассной пианистки, и вот… «на верти-пьяных»! Забылась как-то, с «Шопеном» замечталась… — и вдруг, будто бревном по голове — звериным ревом: «лихо наяриваете, ба-рышня!» «Антошка», во всей красоте, с наганом. А «Клеопатра», в слезах восторга: «ах, выучите, ради Господа, и меня такому!» Все-таки польку могла стучать и была в восторге. Посылала кульки с провизией, «папашке вашему табачку», то-се. С отвращение, со стыдом, но… принимали. Тошно, безвыходно, от-вратительно… — и это при моем-то «ясновидении»! Бывало, мужики — «наш следатель под землю на три аршина видит!» — и вот, такое бессилие: засела пробка, полное отупение. В «Волово» поехал к мукомолу не от крайней нужды, а чтобы как-нибудь сбросить оцепенение, вышибить эту «пробку». И мукомол советовал: «ныряйте, Сергей Николаич, в Москву, большая вода укроет!» Но «пробка» сидела и сидела. Или — _т_а_к_ _н_у_ж_н_о_ было? _ч_е_г_о-то не хватало? И вот, это _ч_т_о-то и стукнуло.

Вскоре после поездки моей в «Волово», в начале мая, приходит моя Надюша, пополовелая[348], остановилась у косяка и такими страшными, недвижными глазами, _у_ж_а_с_а_ и _к_о_н_ц_а, смотрит в меня, и шепчет: «папа… _к_о_н_е_ц…». Это слово — _к_о_н_е_ц_ прошло мне холодом в ногах: пришло то, о чем мы с ней _з_н_а_л_и_ молчаливо: «если _о_н_о_ случится», — да, конец: другого исхода не было. И _о_н_о_ случилось: «все известно». Мы еще на свободе и можем собой распорядиться… Надюшу жалко, юную мою… Но что же делать?… Грозит позор, по-зор!.. В то утро мая «Клеопатра» разнежилась с чего-то и решила обрадовать Надюшу: «а что вы думаете, мой-то все-о… про вашего папаньку знает, как он рабочий народ засуживал… но вы не бойтесь, и папаша чтобы не боялся… мой говорит — „я его устрою на хорошую должность, в помощники себе возьму, в заследатели, по Особ-Отделу, а то все негодящие, дела спят…“ — и жалованье положит, и еще будет натекать, будете жить, как люди». И вдруг, когда я думал о «конце», вышибло мою «пробку»: бежать в Москву! Вернулась воля. Кинулся на вокзал — поезд когда отходит, велел Надюше самое необходимое собрать. Бегу на вокзал, в голове пусто-пусто, взываю только — «Господи, помоги…» — забыл молиться. И уже _в_и_ж_у_ — вспомнил вдруг! — возможность: в Москве Творожников, кто-то говорил недавно… в гору у _н_и_х_ пошел. А это был когда-то ко мне прикомандирован, для стажа, кандидат на судебные должности, очень ловкий, способный, последнее время товарищем прокурора был. Расстались мы с ним друзьями. Только бы разыскать его! Вхожу в вокзал, спрашиваю про поезд, а мне кто-то, сердито: «как вы сюда попали, уходите, пока целы… главная комиссия отъезжает, Раб-крин!» Контрольная рабочая инспекция! Метнулся, попал в боковую залу, а там… «губернатор» наш, тянется перед кем-то, и еще из Особ-Отдела, с наганами… и слышу — «Сергей Николаич… вы?!» Он! Самый Творожников, о ком только что в голову _п_р_и_ш_л_о. Там такие «случайности» бывали, многие это подтвердят. Теперь, _ч_т_о-то мне в этом видится. Но уточнять не буду, примите за «случайность».

Произошло все головокружительно. Творожников подошел ко мне, сухо спросил — «устроены?» Я ему в двух словах. Понял молниеносно, вынул летучий бланк и тут же, на портфеле, великолепнейшим стило — чирк! — «Явиться в Москву немедленно, в распоряжение…» — словом, универсальная отмычка ко всем дверям! Шел я домой, как пьяный, дышал, после стольких лет. Словом, — «счастливый случай».

Устроился нейтрально, «по архивам»: разыскивать и приводить в порядок судебно-исторические дела, с обвиняемым коллективом: действия скопом, бунты и прочее. И я разыскивал и приводил в порядок, взяв «уездную секцию». Съездил в Клин, в Дмитров, и в середине августа выехал в Сергиев Посад, — сам себе намечал маршруты. Нет, о помещике Средневе не думал, «случай» на Куликовом Поле пропал из памяти… а захотелось увидеть Лавру, толкнуло «к Троице». Ни разу не собрался, когда все было, а тут — погляди — остатки. И я поглядел остатки… и у видал — _н_е_т_л_е_н_н_о_е. Но в каком обрамлении, в каком надрывающем разломе! Не повидал при _с_в_е_т_е, теперь погляди во тьме.

Приехал я в «Сергиево» утром. Было уже не «Сергиево», а… кажется, Загорск…11 не помню. И первое что увидел на платформе… — дурак ломается, в кумачевой ризе, с льняной бородой, в митре из золотой бумаги, — коренником с монахом и монашкой, — разнузданные «безбожники»-подростки. У монаха ночной горшок в веревочках — кадило, у монашки ряска располосована, голые ноги видно, в руке бутылка, затылок бритый. И эта тройка вопит: «к обедне, товарищи, в клуб безбожников, доклад товарища из Москвы, про обман-литургею у попов!» И не смотрят на дураков, привыкли. Иду к Посаду, дорога у овражка, и вот, лезет из лопухов кудлатая голова, рычит: «обратите энтелегентное внимание, без призвания прозябаю… бывшему монаху-канонарху!» Отмахнул портфелем, а он пивной горечью на меня: «энтелегенты-плевелы… из-за вас вот и прем в безбожники!» И тут увидал я солнечно-розовую Лавру. Она _с_в_е_т_и_л_а_с_ь, веяло от нее покоем. Присел на столбушек у шоссе, смотрел — и думал. Сколько пережила она за свои пять веков! сколько светила людям! И знаете, что почувствовал? И сам не понимаю, с чего пришло на мысли, будто как озарило вдруг: «ско-лько еще увидит _ж_и_з_н_и..!» Поруганная, плененная, сияла она — нетленной. Было такое чувство: все, что вокруг творится, — дурманный сон, призрак, ненастоящее… а вот _э_т_о_ — _ж_и_в_а_я_ сущность, творческая народная _и_д_е_я, завет веков… _э_т_о_ — _н_е_т_л_е_н_н_о_е. Можно разрушить эти стены, испепелить, взорвать, и _е_я_ это не коснется. Высокая розовая колокольня, сияние, золотые купола… — не грустью отозвалось во мне, а осветило.

У меня был ордер на прежнюю монастырскую гостиницу, у Лавры. И вот, выйдя на площадь, вижу: ворота Лавры затворены, сидит красноармеец, проходят в дверку военные, и так — с портфелями. Там теперь, говорят, казармы. Недалеко от святых ворот толпится кучка, проходят горожане. Слышу мучительно-надрывный выкрик: «абсу-урд!.. абсу-у-урд!..» Спрашиваю какого-то, что это. Он косится на мой портфель и говорит уклончиво: «та-ак… недавно выпустили, а _о_н_ опять на свое место, к Лавре… да _о_н_ невредный». Вывернулся оборванный мальчишка, мерзкий, в одной штанине, скачет передо мной за ноздрю рак защиплен, и на ушах по раку, болтаются вприпрыжку, и он гнусит: «товарищ комиссар… купите-с… раков!» — гадость говорит и передразнивает кого-то: «аб-сурд! абсурд!» Прямо, бедлам какой-то. И вот, монастырские часы — четыре певучих перезвона, ровными переливами, — будто у них _с_в_о_е, — и гулко, мерно отбили — 10. И снова — «абсу-урд!.. абсу-у-урд!..» Я подошел взглянуть.