Чтение онлайн

С другой стороны, ему свойственны определенные состояния — восприятие, желания, знания, мнения, эмоции и т. п. Наконец, он определенным образом реагирует на внешние или внутренние воздействия» (Апресян. Избр. труды, т. 2, с. 352).

К сожалению, эта работа Апресяна настолько же гениальна, насколько и беспомощна. Кроме того, что в ней языковед болеет наукообразностью и почти не может говорить по-русски, он, похоже, спешил и не давал себе труда особо продумывать сказанное. Все построения сырые и небрежные, а народные представления оказываются какими-то ущербными, словно либо народ, либо его исследователь были немножко неполноценными. Да это видно и в приведенном отрывке.

Я уж не говорю о том, что здесь о русском языке говорится иностранными словами, а многие слова употреблены по бытовому в научном тексте. То есть без определения понятий, что видно по слову «состояние». Но тут еще и предложения между собою либо не стыкуются, либо стыкуются в «логике сна» или через какие-то другие исследования, возможно, даже и не самого Апресяна. Например, кем доказано, что речевые действия не являются интеллектуальными? Выготским в «Мышлении и речи»?

Или: человек, конечно, «определенным образом реагирует на внешние и внутренние воздействия», но сможем ли мы об этом говорить, если исключим из этого реагирования восприятие, желания, мнения и эмоции? А из того, как поставлены предложения Апресяном, явно видно, что состояния и реагирования — это не разные способы говорить об одном и том же, а разные грани явления, не использующие уже использованных понятий. Перечитайте, как это у него звучит.

А в каком состоянии ума можно было все перечисленное вместе со знаниями отнести к состояниям? Наверное, в научном, где все не так, как в наивном состоянии. Вслушайтесь в звучание предложения: знания человека есть его состояние. Все хорошо с русским языком у того, кто это писал?

Думаю, лично у Апресяна с русским все хорошо, а в таких его построениях отразился сон самой Науки о языке, который она навевает всем своим жрецам, чтобы они закрывались от жизни в узкий мирок своего сообщества и не впускали туда простых смертных, которые вечно задают дурацкие вопросы. Покой дороже, а наука должна быть чистой. Очищение в науке о языке — это очищение себя от тех, кто не говорит на научном языке и не понимает его.

Так что, языковедение нам с вами тоже не бог весть какой помощник в нашем исследовании. Либо до него надо дорасти, либо его придется хорошенько попросить снизойти до наших нужд. Впрочем, быть может, нам повезет, и какой-то языковед сам увлечется самопознанием и попробует перевести свою науку на понятный нам язык.

Пока же надо либо сдаться, либо думать самим. Выбираю думать, ошибаться, получать зуботычины, исправлять ошибки и думать снова. Нисколько не сомневаюсь, что ошибок наделаю, и все же!

И все же мы продолжаем сами исследовать, что такое состояние. А складывается следующая картина.

Наиболее используемым в настоящее время оказалось то значение этого слова, в котором ощущается длительность, действие и какое-то движение. Именно его использует психология, говоря о состояниях на языке процессов.

Но исходно это слово использовалось для того, чтобы говорить об устроении. Вероятно, отсюда и сохранившееся в английском значение «строение» как здание. И для обозначения некоего стояния, и составления. Co-стоять и со-ставить.

Поэтому это слово очень хорошо подходило для описания как человеческого тела, которое было тварным, по сравнению с духом, так и любого творения, начиная с вещества. При этом христианство издревле спорило, считать ли душу тварной, и приходило к выводу, что действительно невещественен один только Бог. Достаточно вспомнить спор между святителями Игнатием Брянчаниновым и Феофаном Затворником.

Все это наводит на мысль, что когда мы говорим о состояниях, мы говорим о телах.

И остается лишь задать себе вопрос: если состояния бывают разные, то все ли они есть описания только одного тела? Или же речь может идти о разных устроениях различных тел?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется подумать о способе исследования. И мы, конечно, попробуем снова привлечь свою способность самонаблюдения. Поэтому придется описать все наблюдения, во время которых у вас было ощущение присутствия в себе иного тела, кроме физического. Это важно.

Но этого будет недостаточно, и нам придется сделать в этом новом описании явления срез там, где мы имеем хоть какие-то основы для рассуждения. Например, мы можем посмотреть, не ощущается ли присутствие различных тел в работе нашего разума.

Описание наблюдений — это ваше следующее задание. А следующая тема — разум сна.

Итак, мы завершили не только описание самого явления сна. но и описали с определенной степенью подробности и глубины и тот слой собственного сознания, в котором у нас хранятся научные или наукообразные знания о сне и состояниях сознания. Вывод из этой части исследования немного печальный: теми путями, которыми предлагает исследовать сон наука, лучше не ходить. Она их проверила и до ответов дойти не смогла. Похоже, те пути слишком сложны даже для нее.

Теперь можно перейти к собственному исследованию, но другим путем. Каким? Похоже, сама жизнь и наука подсказывают нам: исследовать сон через очевидно относящиеся к нему явления — подход, обреченный на неудачу. Поэтому стоит рискнуть и начать исследование через то, через что исследование сна кажется невозможным. По крайней мере, оно должно ко сну иметь неявное отношение, из-за чего должно было быть пропущено наукой как неочевидный вход. Мы войдем в исследование сна через понятие Разума.

Как это ни странно, но именно своеобразное безумие сна, его режущая глаз нелогичность и вседопустимость, если такое слово возможно, заставляет нас ближе присмотреться к разуму.

Хотим мы того или не хотим, обладаем мы разумом во сне или не обладаем, но понимаем мы сны, а потом описываем их и исследуем, именно разумом. Это означает, что наш разум, а вместе с ним и мышление, накладывают себя как слои на наше понимание сна. И еще это означает, что все те исследователи сна, которые не дали себе труда очистить свои понятия о сне от этих слоев, пишут не о сне, а о некой сложной вещи, состоящей из множества различных явлений, включая и сон.

Итак, если мы познаём себя как сон, но познаём с помощью очищения, то первое, что мы должны сделать, это накопить объем наблюдений, достаточный для того, чтобы выносить хоть какие-то суждения. Тут мы налетаем на первые сложности: сон слишком привычен и всеобъемлющ, поэтому наблюдений у нас слишком много. Поэтому приходится задавать себе какие-то рамки, чтобы исследовать его по частям. Иначе мы вообще не будем в состоянии охватывать единым взглядом предмет своего исследования.

В нашем случае способ ограничения состоит из двух приемов. Один из них задается самой школой очищения: заниматься в первую очередь тем, что самое легкое и само рвется наружу. Это мы и сделали, когда я предложил вам не думать о том, что такое сон, а просто описывать то, что отзывалось на предложенные мною вопросы.

Второе ограничение искусственное, это как раз подход к понятию сна через понятие, к примеру, разума. Выбор его не случаен, я взял то, что нами уже изучено в какой-то мере, в достаточной, на мой взгляд, чтобы давать основания для суждений. Но при этом этот выбор может быть заменен на любой другой, который мы захотим использовать.