Чтение онлайн

–  Да ты сама хорошая, - сказал Грудский и улыбнулся.

Дина смутилась, но через секунду продолжила:

–  Они мне все-все рассказывают, делятся...

–  Ты знаешь украинский язык?

–  А как же, мы в школе проходили. У нас школа русская, а по украинской мове у меня всегда "отлично" было...

–  Мове?

–  Мова - язык, украинский язык...

–  А я ни бельмеса не понимаю, - признался Грудский, - вот записываю слова, составляю себе словарик. - Он достал помятый блокнот и принялся читать: - "Перукарня - парикмахерская, лазня - баня, карпетки - носки, дружина - жена, кохання - любовь..."

Тут он запнулся, очень уж несолидным показался ему такой набор слов.

–  Чудно, правда?

–  И ничего чудного нет, - отвечала Дина. - Украинский язык такой певучий... Хороша и поэзия и проза...

–  Ты, верно, сама стихи сочиняешь?

–  Ой, что ты! - смутилась Дина. - Сейчас не время. Работать надо!

–  Трудно работать, когда мало знаешь, - признался Грудский, - мы в политотделе сейчас "Справочник агронома" изучаем... Я ведь мало учился, на рабфаке один год, ну и курсы всякие. Мобилизовали сначала на лесозаготовки, потом задумал в летную школу. Приняли. Мать еще горевала, боялась, а тут новая мобилизация - сюда. Теперь учимся все. И товарищ Кухарский тоже.

–  Знаешь, что люди говорят? Будто зря он народ в поле гонит. Бесполезное мученье. Неужели правда?

Грудский ответил не сразу.

–  Я тоже слышал такие разговоры. Понимаешь, мы посоветовались в политотделе... Нельзя же сидеть и ничего не предпринимать. А вдруг рыхление и прополка помогут? А товарищ Кухарский, он настоящий большевик! Я ему верю!

–  Угадывает он чужие мысли, - улыбнулась Дина, вспомнив свой первый разговор с начальником политотдела.

Грудский рассмеялся.

–  Он же в ЧК одно время работал. Его в Полесье один помещик задумал отравить, пригласил к себе в гости, стал угощать, а товарищ Кухарский посмотрел хозяину в глаза и почувствовал неладное. Взял со стола кусок мяса, бросил хозяйскому псу. Тот и перевернулся, а Кухарский прыг в окошко!

–  Ой, как интересно! Это он тебе рассказал?

–  Он мне много чего порассказал...

Они стояли на пороге сеней у распахнутой двери. Грудскому давно пора было уходить, а он все медлил. Дине тоже не хотелось, чтобы он ушел.

–  Значит, он смелый человек! А я... Я всего боюсь... В общем, я трусиха. Ночью страшно в этой хате. Боюсь и печи... кажется, оттуда вылезет старуха. Даже днем я этой печи боюсь. Я и тебя боялась...

–  Меня?

–  Ну да. Ты же из горкома. И бываешь сердитый!

–  Чего это надумала?

–  Нет, точно. Бываешь!

Они рассмеялись.

–  Однако надо бежать. Сегодня мой черед коней в ночное вести, - сказал Грудский.

–  Ну как они, поправляются?

–  Еще бы! Травы за ночь наедятся, гладкие становятся. Ну, побегу. Ничего не бойся! - крикнул он ей уже издали.

Дина проводила глазами высокую фигуру парня, захлопнула калитку. По лицу ее бродила неясная улыбка.

И Грудский задумался о Дине. Какая она? Дина не походила на тех девушек, которых он знал прежде. Впрочем, опыт по сей части у него был невелик. Когда на родине, в уральском поселке, его выбрали секретарем заводской ячейки комсомола, ему пришлось заниматься бытовыми вопросами измены, разводы, обман. Девушки жаловались на парней, требовали привлечения к комсомольской ответственности. И он привлекал. Требовал. Сурово, жестко. А когда провинившийся пытался бить на жалость и плел нелепые оправдания, Грудский, краснея, прерывал излияния.

Конечно, он, как и другие, дружил с девушками, провожал их после собрания домой, чтобы по пути продлить начатый разговор о чести, о жизни при полном коммунизме, но все это было как бы продолжением его комсомольской работы. Однажды только Настенька, комсорг пятого механического, говорунья и спорщица, внезапно притихла, когда они остановились подле калитки, подняла к нему озаренное нежностью лицо и прошептала:

–  Ладно, хватит о делах... Ты хоть о себе, обо мне подумай...

Блестели ее маленькие ровные зубки в полуоткрытых губах, и старая, порыжевшая лиственница в этот ночной час бросала на лицо девушки причудливую тень. Грудскому стало жутко и сладко. Настенька в этот миг была очень хороша...

–  Но ведь это будет обман, - тихо выговорил он, - ведь я...

Настенька громко захохотала.

–  А я, может, желаю стать обманутой, - с вызовом крикнула она, - понял? Ни черта ты не понимаешь!

И дрогнувшим голосом, взбадривая себя, зачастила:

Мой миленок что теленок,

Только разница одна

Мой миленок ест помои,

А теленок никогда!

–  Настя, не озоруй! Людям на смену заступать, - крикнул чей-то сердитый голос. С треском захлопнулись оконные створки.

После этого случая Грудский стал остерегаться девушек. Кто знает, что им может прийти в голову.

Вокруг женились, влюблялись, разочаровывались, а он казался себе старым и опытным. В действительности ему минуло только двадцать лет.

Грудский жил в общежитии трактористов. Пустые, наспех заправленные койки, большинство ребят ночевали в селе. Общежитие не походило на родной дом, сложенный из смолистых янтарных бревен, с чистыми комнатами, цветами на окнах, мягкими шагами матери.

...Прежде чем пойти в ночное, Грудский забежал к себе, накинул тужурку.

–  А, консомолия! - встретил его во дворе дед Степан. Числясь кладовщиком в колхозе, дед охотно сторожил в МТС: заливисто храпел на продавленном диване в директорском кабинете. В колхозе трудодни идут, а тут зарплата. Начальство сквозь пальцы смотрело на эти уловки, дед Степан хоть в колотушку кой-когда постучит, все живая душа...

Увидев Грудского, дед Степан остановился. "Толковый кацапенок, - думал о нем дед Степан, - консомол что надо".

Накануне дед Степан вволю посмеялся над приезжим вместе со своей женой, тетей Нюшей.

Тетя Нюша, хоть и высохла вся и юбку подвязывала тугой веревкой, чтоб не свалилась с отощавшего живота, а любила посмеяться, и ее черные, полные любопытства глаза, которыми она уже седьмой десяток глядела на мир, еще не потускнели.

–  Кацапенок пытае, игде у вас попариться можна, - рассказывал, закручивая здоровенную цигарку, дед Степан, - а я яму кажу: какого тебе пара надо, итак увесь паром исходишь. А он свое - где мол, у вас баня... Лазня, кажу, есть у райцентри, лазня - она баня и есть. Взяв писульку и записал.