Чтение онлайн

— Да… в жизни все иначе, скажи?

— Иначе, — согласился Егор. — Тогда, мне многое казалось не так… — Егор замолчал, закурил сигарету, задумался. Вспомнил, как в детстве с упоением смотрел фильмы о войне. Юный Егор смотрел эти страшные фильмы и определенно точно знал уже тогда, что если (опять же, не дай, Бог!) завтра война, он буду отличным солдатом, способным как можно дольше не пасть ее многотысячной жертвой. Егор помнил об этом, и думал об этом не раз, но сказать сейчас об этом Стеклову Егор постеснялся, побоялся сглазить:

— Помню, в детстве, когда я смотрел фильмы о войне, я обратил внимание на то, что главные герои практически неуязвимы. Открывшееся мне прозрение, тогда представилось мне ни как следствие чего-то сверхъестественного, фантастического, а как следствие того, что герой главный — харизматичный, жесткий, верный, сильный, преданный Родине, справедливый… Пожалуй, это были основные черты характера героя, которые я для себя отметил. И это стало для меня важным, потому что я понял своим детским умом, что стать неуязвимым, можно лишь воспитав в себе неподдельную твердость духа летчика Алексея Маресьева, камышанина, кстати… и мужество Николая Гастелло, таранившего горящим самолетом колонну вражеской бронетехники…

— Говорят, сейчас все иначе… Вся жизнь иначе… — тоскливо сказал Стеклов.

— Вранье! — вспыхнул Егор. — Ничего не иначе. Все, тоже самое… И геройство тоже! И для этого совсем не нужно быть с млечного Криптона. Не нужны поражающие разряды молний, электрического тока, укусов насекомых или сок мишек Гамми… Нужно просто воспитать в себе все эти старые качества, присущие русскому человеку, сделать это сейчас, и очень быстро. А еще… теперь… здесь, на войне, я понял: здесь герои все, от первого до последнего солдата. И что, действительно важно, они оказались не такими как в кино — нефактурные, несправедливые, многие и вовсе не наделённые харизмой и силой. Они оказались хрупкотелыми, восемнадцатилетними пацанами, безусыми юнцами, но сильные духом, преданные дружбе и справедливо жестокими. Здесь, ими движет не преданность далекой и неизвестной Родине, а несгибаемая решительность и месть! Месть за погибших товарищей, за погибших друзей… Вот, это и есть тот натянутый нерв войны! Та главная движущая солдатская сила! Потому как любовь к Родине, похожа разве что на неразвившуюся мускулатуру крыльев муравья, и проявление этой любви стало стихийным и спонтанным, как забытое чувство долга. Вроде есть долг, но непонятно, перед кем… Ведь враг не явился внешним противником, не пришел из непонятно говорящей нацисткой Германии, он — внутренний, такой же, как порожденные в России скинхеды! Этого врага пустили сюда те, кто теперь прикрываясь ими же, наблюдает за всем происходящим из бело-кабинетных окон… Но то, что для меня когда-то было безмерно важным, здесь, сейчас, перестало быть таковым, оно стало обыкновенным и очевидным — герои повсюду! Ничего особенного… — Егор развел руками. — Представляешь? Ничего особенного! Потому что неуязвимость, здесь, явление не природное, не врожденное, это то, что рождается на дне открытых глаз, это живой страх, заражающий адреналином — мозг, руки и ноги… Неуязвимость — это следствие сознательного безумия! Сегодня, когда я смотрю фильмы военной тематики, я смотрю немного глубже… за спину главного героя. Обычно за ней, стоят все остальные… оставшиеся герои. И среди них неуязвимых нет… Сейчас, я здесь… на войне. Попав сюда, мое собственное ощущение и понимание природной и боевой живучести стало как-то ускользать от меня, уходить, что ли… угасать во мне? И, чем чаще происходят боестолкновения, чем чаще появляются человеческие потери, тем больше зерно страха и сомнения прорастает внутри меня… Конечно, я привык к ним, к боям, закалился; но я неуязвим! Страх смерти — он есть… хотя теперь, я не всегда испытываю его присутствие и близость. А они рядом… и страх, и смерть. И кто бы не говорил, что «страх смерти прямо пропорционален силе жизни…», моя неуязвимость несознательная, она включается, когда страшно, когда думать некогда. Но, едва возникает необходимость спровоцировать эту способность насильно, тут-то и появляется в желудке, тяжелое сомнение — страх, усиливающийся с пониманием возможной однократности ее использования, что в моем случае, более чем, очевидна… Вот он я… пышный и смелый солдат! Бегу, стреляю, понимаю значение всего и необходимость всего исполняемого. Ничто в моих поступках, в моих движениях и маневрах не является бессмысленным, все имеет свое значение, каждое действие, каждый выстрел — есть цель. Я бегу и уничтожаю врага, потому что он — враг! И все это ровно до того момента, пока я не оказываюсь у мертвого тела некогда живого товарища… В ту минуту, увидев страшное убийство, я начинаю осознавать, что несколько минут назад, несколько чертовых мгновений, предшествующих его неподвижному и бесчувственному состоянию, он делал шаг за шагом, что и я, и отдавая себе отчет, уничтожал врагов… Теперь он мертв… и вместе с ним умирает моя вера в устройство мира и блага человеческого, которое я здесь испытываемо защищаю. Тело мертво! Я уже не защитник! Я часть того горя, что будут носить в себе до скончания своей жизни близкие мне люди — мать, отец… жена… дети… сестры, братья. И я буду той самой невосполнимой пустотой, которая отныне поселится в их душах и сердцах».

Перед первыми появившимися домами, на окраине населенного пункта, саперы погрузились на бронетранспортеры и БТРы въехали в Петропавловское. На его деревенских улицах было не суетно. Люди были заняты своими делами и уже не смотрели на камуфлированных людей, как на лесных волков-мародеров, злоупотребляющих своей властью и властью смертельного оружия, распространяющих свое владычество на всю отвоеванную территорию. Не нужно быть гением, или иметь способности провидца (и так думал не только Егор), чтобы понять, что отношение чеченцев измениться к военным, если не будет допущено грабежей и деяний порочащие звание русского солдата. Что прифронтовое положение, в котором оказалось мирное население, корректировалось с введением и внедрением определенных условий военного времени. И пожалуй, самым грозным являлся введенный комендантский час. Все остальное, никаким образом не влияло на течение жизни и устои гордого кавказского народа. Беспокоящие же людей городские подрывы фугасов и обстрелы, безусловно, были не во власти военных, и происходили как неотъемлемые элементы любого вооруженного конфликта, где есть стороны — незаконная нападающая и законная обороняющаяся; и находящиеся в конфронтации друг с другом, они не имели друг к другу ничего кроме огня.

Въехав в населенный пункт, бронетранспортеры, ощетиненные стволами орудий, словно ежи иголками, не снижая скорости, на тех улицах, где это было возможно, пролетели на другую его окраину, в район моста через Сунжу, и застыли на широком пустыре. Стремительно выскочившие из-под «брони» люди, с этими самыми «иголками», растворились по земле. И Егору уже не оставалось времени думать о том, о чем он думал; что оказавшись неожиданно и внезапно на линии огня противника, его организм, становился безумным, и действовал практически самостоятельно, сам, — группировался, перемещался, выбирал цели, стрелял, думал, быстро ориентировался, стремительно принимал наиболее целесообразные решения. А очутившись вне эпицентра боя, на его окраине, Егор, вдруг понимал, что для того, чтобы заставить себя двигаться в самую гущу событий — к центру боя, необходимо приложить массу усилий. Не думал, и о том, что в двух этих разных состояниях, им испытываемых: подсознательного автономного характера и насильственного принуждения; разных по природе, была одна общая цель — остаться живым.

Сегодня, 25 февраля, разведка — без происшествий. С «Хрустального» (позывной — Ханкалы), забрали колонну. Козлова, вызвали в штаб, для выяснения обстоятельств обстрела, а при движении обратно, на КПМ? 57, Козлов, снова получил ранение — попав с колонной в гранатометную засаду. «Неуязвимый», черт возьми…

Егор уже засыпал, когда подошел дежурный по роте, растолкав за плечо:

— Товарищ старший лейтенант, к вам Бондаренко…

— Где он? — напугано, в полусне спросил Егор.

— На улице, в беседке… Попросил Вас выйти.

— Сколько время?

— Первый час ночи… — доложил дежурный.

Иван сидел на скамейке, довольный:

— Ты чего Вань, в такую рань?

— Есть кое-что! Пошли!

Шли долго. В темноте, еще не пробудившийся Егор спотыкался и почти беззвучно чертыхался:

— Черт, куда мы идем, Вань?

— В парк…

— На хрен, нам это надо?

— Сейчас узнаешь! — загадочно говорил Иван, будто оттягивал сладкую минуту. Иван остановился у экскаватора. Нежно засунув руку во внутренний карман куртки, достал смятую жухлую сигарету, настолько жалкую, что Егор сознанием представил и ощутил — 43 год… где-то в лесу… под Вязьмой, в землянке, с одной самокруткой на троих.

— Что это? Ты меня, что… в час ночи покурить позвал, Вань?

— Да! Ну, ты галдишь: хреново, хреново, крышу рвет… Вот я и подумал… поделюсь… с другом.

— Чем, Иван… этим? — Егор кивнул на сигарету.

— Ну, да, травой… — уже виновато произнес Иван.

— Травой? Анашой?! — вопросительно возмутился Егор и сконфузился. Думал коротко и недолго, на секунду Егору даже стало стыдно и страшно, но тоже не надолго. — Ну, ладно, давай…

Стояли украдкой, серьезно курили. Надували розовые щеки, задерживали дыхание, тонко сцеживая тошный дым. Слащавенько улыбались. Каждый о чем-то думал. Иван думал: «Классная!»; у Егор же внутри кровоточило: «Имею право себя не беречь!»

Ванька слюнявил папиросу; Егор, прищурившись, сосредоточенно смотрел на алый уголек. Снова затянулись. Ванька хитро и подозрительно посмотрел на Егора странным взглядом. Егор почувствовал этот взгляд, и не зная, как на него реагировать, тупо пялился в ответ.

— Ну, как? — выдохнул Иван.

— Что, как? — удерживая дым в легких, спросил Егор.

— Как?

— Нормально… — не найдясь, что ответить, выдал Егор.

— Ща, погоди… будет нормально! Пойдем!

От экскаватора пошли в роту разведки. Шагая, Егор дважды обернулся назад, почему-то уходить от экскаватора, уже не хотелось. Было морозно, но приятно и не холодно; страстно хотелось вдыхать как можно больше воздуха. Легкие казались бездонные. Под ногами хрустели скелетики снежинок. Егор любовно прислушивался, отмечая, что этот хруст был неприятно острым, если думать про скелетики, и приятно колючим, если просто — про снежинки. Думать о снеге, Егору стало особенно приятно, когда он ухватил пальцами снежную «пенку» только что выпавшего снега, и положил ее на язык. В голове таяло.

Поднявшись на третий этаж, прошли мимо «каменного» дневального, что не очень громко, но отчетливо проговорил:

— Дежурный по роте, на выход! — монотонно сказал он.

Иван махнул рукой, и он снова произнес:

— Отставить!

— Подожди здесь, — тихо сказал Иван, указав Егору на комнату без двери. — Я сейчас…

— Угу… Давай… — так же тихо ответил Егор и зашел в комнату.

Помещение, по всей видимости, было спортивным залом. Посредине комнаты стоял тренажер со штангой, несколько гирь, разные по весу гантели. Егор не сдержался:

— Все по одной! Как это они… ими…

Но думать о гантелях внезапно расхотелось. Стены комнаты были увенчаны множеством картинок обнаженных женских тел. Комната была душной, и дурно пахло потом и тестостероном. Но в ней хотелось остаться. Егор почувствовал, как плотское чувство пробудилось в нем, как-то странно и забыто, как будто никогда прежде, и не жило в теле Егора. Как захотелось женской наготы и чистоты, и нежных объятий, и поцелуев…

В коридоре послышался Ванька и эти мысли растворились.