Пеший Камикадзе
Шрифт:
После недавней спецоперации осталась мина МОН-50, вспомнил Егор. Егор разобрал ее, сковырнув пластиковые замки-защелки складным саперным ножом, с черной, рифленой рукояткой, когда потребовалось пластичное взрывчатое вещество. Нет, конечно, разбирать мины не было его увлечением. Напротив, Егор не любил заниматься такими вещами, но «монка» была миной безобидной, как собака-болонка.
«Мина пехотная, управляемая, направленного поражения, с сектором поражения, примерно, 54 градуса на дальности по горизонту до 50 метров. — Рассказывал саперам на занятиях по подрывному делу лейтенант Бис. — Но мне всегда хочется и приятно думать, что он градусов 60. — Высота сектора поражения — от 15 сантиметров до 4 метров на предельной дальности… Зеленая или коричневая, с мягкими внешними линиями… приятна на ощупь, красива с виду. Имеет убойную начинку, состоящую из шариков или роликов, чье количество колеблется от 489 до 540 штук в каждой, они залиты эпоксидным компаундом на выпуклой стороне корпуса… Не мина… Бомба! — любил повторять Егор. — Время боевой работы мины неограничено. Элементов самоликвидации, неизвлекаемости и необезвреживаемости — не имеет, но и это поправимо. Все зависит от того, кто ее устанавливает… Сапер — творец вольный, как художник или писатель, но дисциплинированный. — Часто повторял Бис. — Установка мины — наука точная; а как работа — не только опасная, но и творческая, и только профессионализм — есть предрасположенность к выражению и раскрытию у глухой «железяки» глубоких, особенных свойств, стремление создать шедевр, совершенство! Безопасное удаление от мины — в тыльную и боковые стороны определено наставлением в 35 метров… И все-таки боевая практика показывает, что уже на расстоянии 12–15 метров — осколков корпуса, летящих в тыл и во фланги, можно не опасаться!»
Вторая любимая мина Егора, после МОН-50, о которой, Егор мог говорить часами, была ОЗМ-72:
«ОЗМ-72… это просто фантастическая штука! — рассказывал Егор на недавнем занятии с саперами. — Что ты можешь сказать о ее тактико-тактических характеристиках, а? — спросил Егор у одного из саперов.
— Ну… это… — вспоминал сапер, — осколочная заградительная мина… противопехотная выпрыгивающая… кругового поражения.
— Хорошо! — похвалил Егор сапера. — Ты, — Егор тркул пальцем в другого, — продолжай…
— Рядовой Польщиков, — назвался тот, — масса мины — 5 килограммов, количество готовых осколков — 2400 штук… масса взрывчатого вещества — 660 граммов…
— Ну, а самое главное? — спросил Егор. — Кто скажет?
— Чувствительность — 1–17 килограммов? — выкрикнул кто-то.
— Нет!
— Материал корпуса — сталь?
— Нет!
— Радиус сплошного поражения…
— Да! Радиус поражения сколько? — спросил Егор.
— 25 метров.
— Точно. Каждый сапер, обезвреживая мину, вспоминает ее радиус поражения, думая и надеясь на то, что в случае чего ему все-таки удастся укрыться. Но я вам скажу не удасться! Опуская технический вариант — 25 метров, я скажу так: с вероятностью поражения 20 процентов радиус поражения превышает 30-ти метровый рубеж. Вот представьте… Конечно, это невозможно, но попробуйте… пофантазируйте! Поставьте себя на месте противника, прокладывающего проход в противопехотном минном поле… Представили, как лежите на земле. А я буду рассказывать… Почва влажная и мягкая, но не маркая… плотная, с необильной короткой растительностью. Ты лежите и неосознанно разговариваете с ней, вроде, как сам с собой, но с ней… А она молчит… мучительно, таинственно… Ты настолько близко припал к земле, что чувствуете ее особенный свежее-сырой запах… Представили? Он напоминает запах крови… Тяжелый такой, мрачный… Ну, согласитесь, разве земля может пахнуть чем-то другим? Ничем другим она пахнуть не может, по сути! Ничем на свете она не пропитана так обильно, как кровью! Кровь в земле, кровь на песке… Это же извечная Римская тематика! Кализей… несколько тысяч беснующихся, одурманенных, бушующих, как клокочущее штормовое море зрителей — жаждущих этой самой крови. Жаждущих крови на песке… жаждущих смерти гладиаторов!.. Ты на минном поле. У тебя холодные ноги и такое же ледяное сердце. Оно не остановилось, нет… оно бьется, оно одержимо невыносимым страхом смерти. Как бьется в агонии твой неистовый мозг, который, несмотря на твое внешнее хрупкое спокойствие, бешено молотит, накручивая внезапные картинки гибели: «Ты на минном поле, друг!» — говорит оно вам.
В твоих руках щуп… саперный… Двадцать первый век! Посмотри в окно — летающие над землей экспрессы, а мы с зубилами и молотками… Ну, что мы можем? У тебя только щуп! С такой же гениальной простотой, с которой он выполнен, в твоих руках могла бы оказаться и вилка, и ложка, и нож, в конце-то концов… и простая шариковая ручка. Но в твоих пыльных ладонях, в твоих пальцах, с темной ниточкой грязи в ногтях, деревянное пропитанное потом и отшлифованное бархатной шкурой-кожей ладони древко саперного щупа. Ты колете землю под углом тридцать градусов — осторожно и медленно, словно гнусный маньяк с вожделенной страстью, засаживающий иглу в грудь жертве, приближая ее к сердцу. Ты режешь ее, почву. Она молчит, она терпит. Ты нервно впихиваешь иглу в ее сырое тело, чувствуя острием щупа, как разрываются мышечные волокна, протыкается хрупкая материя, плоть земли… Она стерпит!
…И вот, ты, в предвкушении столкновения с чем-то тотальным, неизведанным и опасным, чье твердое, и в то же время мягкое металлическое тело, податливо примет на себя твой натиск, и нервы, взвинченные запредельным страхом постараются мгновенно оттолкнуть твою руку, как ошпаренную кипятком от неизбежного. Неизвестности…
Она? или не она?.. Она? или не она?.. Мина?.. Камень?..
«От камня, от камушка — другие ощущения! — нервно думаешь ты. — Нет! Не камень!.. Точно, не камень!»
Колешь еще раз… Стоп! Отбрасываешь щуп, и осторожно, ласково гладишь землю, тянешь почву под себя… раз за разом… нежно-нежно, теняешь ее за травинки, стебли, камушки, пещинки…
Спрашиваешь ее, а она молчит… Задабриваешь ее, просишь: «Отдай мне, милая, ее…», а она молчит.
Колешь еще, но уже с оглядкою назад: «Боже мой, больно тебе наверное…», колешь, но еще более нежно и осторожно… и не находишь преграды… Еще укол… Еще… Ничего нет?! — Это, наверное, корень растения… сорной травы… корневой клубень, догнивающая щепка?!
Рукавом дрожащей руки, стираешь повисшие на бровях, носу капельки пота, чувствуешь их слабосоленую горечь на губах, и на нервных неподьемных локтях продвигаешься вперед, на какие-то двадцать пять-тридцать сантиметров!.. Черепаха может двигаться быстрее! Но если ты, хочешь прожить столько сколько живут черепахи, если ты хочешь двигаться на своих ногах, самостоятельно… лучше быть нерасторопной черепахой, — змеиношеей, морской, каймановой, кожистой, иловой… без разницы! Хоть той, что пела песню, как она на солнышке лежит… Самой медленной черепахой на планете. Нервное состояние утомляет. Но… работа — есть работа! Движение вперед необходимо и неизбежно, как движение солнца, как вращение Земли, как нервные шажочки секундной стрелки часов… Тик-так, тик-так… Тик… так… Самый чуткий часовщик, вам скажет, что самые лучшие часы — есть само время, — они никогда не ломаются и не останавливаются, и всегда точны. И лишь в твое сознании время может стоять, спешить или замедлять бег… Кажется, что твое время спешит… Спешит, потому что ты медлишь…
И вдуг, лежа на земле, чувствуешь едва уловимое, просыпающееся, невесомое колебание, затаившуюся земную дрожь, тончайшее волнение. Что-то вместе с коротким и глухим хлопком… что-то травмирующее нежнейший покров земли. Это почва, земля… с металлическим бряканьем выталкивает из себя инородное тело — металлическую болванку грязного болотного цвета, с черно-рыжим нагаром и остатками пригоревшего пороха вышибного заряда на корпусе. И дымок. И запах сгоревшего пороха…
Она выпрыгивает так стремительно, что глазу едва ли удается ухватить ее короткую взвивающуюся траекторию… От неожиданного ее появления тело содрогнется от испуга, и сожмется, ослабевая в коленях. Где-то под коленями самые слабые и трусливые мышцы, они трясутся и блеют, как новорожденные овечки. А душа, словно оборвавшийся с края крыши снежный сноб рухнет в пятки, делая их ватными. И только после этого, желеобразный страх из колен, словно выпущенная из пистолета пуля врежется в мозг, влипая в область носоглотки цепкой головкой сушеного репейника… Все! Время остановилось. Времени больше нет! Тело парализовало. Оно может неподвижно стоять, лежать, сидеть, и только глаза и веки останутся живыми и легкими… Тупое тело мины, глухое ко всему и железное, словно немая бойцовская собака, охваченная грубым ошейником-крабом и стальным поводком, сдержится в своем свирепом порыве на расстоянии 90–110 сантиметров от своего хозяина — неизведанной земли, пропитанной кровью почвы. Невысоко… Сдерживаемая жестким тросиком, она зависнет на мгновение, присмирев; и приглядевшись к тебе… к тебе… к тебе… и к тебе… Окинув всех кровавым жадным взором, слегка накренит голову, потому как будет еще на привязи и… Бац! Рванет в тебя, с визжащим, жужжащим звуком, летящих роликов… или шариков, который не спутаешь ни с одним другим. Словно сумасшедшая ведьмина метла, высвободившись из ступы, с диким воплем, она вонзиться в тебя, сметая на своем пути все живое… Никто не видел ту смертельную невидимую силу, что будет надламывать стебли высоких трав… и никто, никогда не расскажет… кто привел ее в действие… Никто не увидит, как две с половиной тысячи осколков, готовых роликов или шариков, срезают людей, выкашивая одинокие стебли трав, все вокруг, в радиусе тридцати метров… Тридцать метров — радиус сплошного поражения, а это — шестьдесят метров в диаметре и дальше»…
Сейчас, мина МОН-50 в руках Егора была пустышкой. Когда-то, отделив заднюю, тыльную крышку мины, Егор забрал из нее взрывчатое вещество, заполняющее брюхо «монки», потребовавшееся для некоторых целей одной специальной операции. И вот теперь, она грустно зияла своей утробной пустотой, как потрошеная тушка рыбы. Беззащитная.
Спилив по линии изгиба переднюю часть мины, с впрессованными в нее убойными элементами — осколками, Егор вернул заднюю крышку на прежнее место, запаяв замки-зажимы. Ласково поколдовал с внутренностями, закрепил на прежнее место спиленную переднюю часть, с надписью — «К ПРОТИВНИКУ». Установив её на искусственно задернованный газон, с пожухлой, и местами свежевылупившейся, вследствие тепла травой, Егор вкрутил в запальное гнездо — МУВ-2 (минный универсальный взрыватель), заменив предохранительное кольцо на Р-образную чеку. Через выложенную «бэушным» красным кирпичом тропинку, натянул проволочную растяжку, аккуратно, с осторожной нежностью прикрепил карабин к Р-чеке.
Работа была выполнена. Мина установлена. При обрывании проволоки, из минного взрывателя извлекалась чека, ударником накалывался минный детонатор, что порождая негромкий хлопок, выбрасывал переднюю крышку мины вперед, метра на четыре, на уровне натянутой поперек тропы проволочной растяжки.
Егор был доволен. Правда, весь остаток дня, утомленные утренней опасной работой по поиску фугасов, солдаты несколько раз срывали проволоку, приводя мину в действие. К вечеру, Егор был и сам не рад, что установил ее здесь, но ее наличие, посреди состыкованных квадратов вялого дерна, ему нравилось.
Во избежание последующих подрывов, и привлечение всеобщего внимания к мине, Егор обозначил мину табличкой — «Осторожно, мины». На двух врытых столбах для несуществующей калитки, была вывешена еще одна, такая же, на высоте, не позволяющей беспрепятственно пройти мимо, не задев ее головой.
…Неожиданно вбежавший дежурный, сходу доложил, что подорвался подполковник Винокуров… Восприняв эту информацию, как переданную по телефону из штаба, Егор обмер. Мимолетно, проявив сочувствие к Винокурову, Егор, тут же, мысленно, окрестил его — «лазающим, где попало, долб. ёбом!»; вскочил, натягивая наспех берцы:
— Кто звонил? Где это произошло?
— Да здесь… — неожиданно ответил часовой.
— Твою мать!.. Бис! — послышался со двора писклявый голос Винокурова.
Подполковник запутался в проволочной растяжке и пытался выпутаться. В ногах у него лежала передняя крышка «монки», с надписью — «К ПРОТИВНИКУ».
— Праздники, праздники, праздники! — неприятно бубнил Егор, по-стариковски.
Эта его дряхлая привычка, как нередко говорил Стеклов, портила в нем человека молодого и активного, превращая в сутулого вредного старика, который после шестидесяти всегда всем недоволен.