Чтение онлайн

— Ну и что с ней?

— Да нет, все нормально с ней! — успокоил Егор. — Я что хотел сказать, вот так стоишь напротив этой Мельницы, смотришь на нее, и появляются внутри переживания полные необъяснимого раболепия и восторга, когда пытаешься представить и оживить весь трагизм борьбы за Сталинград… и за это здание в частности. Знаете, давным-давно выношенный и сформированный взгляд на итоги той войны — Великой и Отечественной, теперь кажется мне далеким и не воспитанным до конца, потому как то, что происходит сейчас, здесь, просто неузнаваемо изменило мое представления о войне разрушительной. Та война не кажется мне страшной, только потому, что война — вот она, под моими ногами!

— Ты что! Мне дед рассказывал, знаешь, как они лупились с фрицами?

— Знаешь… Откуда мне знать? И как вообще можно говорить о войне, на которой не был, как можно размышлять, и обсуждать ее, когда все в сознании перехлестывается осознанием этой войны. Лично я не в силах думать о другой войне, потому как война, которую я переживаю, в стократ сильнее и страшнее той, о которой я читал в книгах и видел в фильмах. Та война не может дотянуться до меня своими костлявыми ручищами не при каких обстоятельствах, а эта… Эта война стремиться меня убить!

— А что, я согласен с Егором, — сказал Крутий.

— Не буду спорить, — сказал Стеклов.

— Звучит странно, но в России теперь ещё одна «панорама войны» — целый город, имя которому — Грозный, — сказал Егор. — И его вид пробуждает во мне чувства, схожие с теми, когда я видел мельницу…

— Ну что? — спросил Стеклов. — Может, двинем обратно?

— Поехали… — лениво согласился Юрка.

Егор не сопротивлялся. Выйдя по рации на начальника штаба, Егор получил задачу — встретить и сопроводить колонну с Ханкалы.

— Не… ну так всегда! Выйдешь на связь — получишь задачу! — возмутился Егор.

— А ты не выходи… — предложил Юрка Крутий.

— Не выйдешь, получишь «подачу»! — парировал Стеклов.

Проезжая мимо базы, Егор тоскливо посмотрел в ее сторону. Она осталась слева, любовно размахивая с крыши штаба флагом. Территория была безлюдной, будто все вымерли — ни солдата, ни живой души, лишь грузно застывшие за воротами дислокации машины.

— Смотри, Вов, ни души! — крикнул Бис, сквозь встречный ветер.

— Спят, — коротко крикнул Стеклов в ответ.

— Нет… Жрут! — поправил Егор. — Время обеда.

— Да, — согласился Стеклов. — Я бы тоже что-нибудь съел… Ты как?

— Я тоже… — Егор откинулся на башню плавно раскачивающегося БТРа. — Ты смотри, а! Ну никого! — напрасно и завистливо Егор вглядывался в закоулки базы, в надежде увидеть хоть одного, живого. — Все жрут…

— Кушают, — ласково поправил Стеклов.

БТРы остановились на развилке дорог, недалеко от Петропавловское.

— К машине! — крикнул Егор, дожидаясь, когда саперы выскачат наружу. — До населенного пункта идем в боевом порядке!

Как всегда, Егор и Стеклов шли рядом.

— И все-таки, Вов, не кушают, а жрут! — настоял на своем Егор. — Я намеренно употребляю, возможно, бранное слово… так сказать, для создания специального эффекта, а какой девиз мог бы быть: жрали, жрут и будут жрать! Жрать-то — оно приятно! Когда жрёшь, война прекращается… Все-таки слово «кушать», Вов, — оно для ресторанов… и для семейных ужинов. Скажи, когда мы здесь кушали? Мы здесь никогда не кушали… Мы здесь всегда жрали! С одного котелка и одной ложкой… а иной раз, из грязных рук!

— Чай с одной кружки… — добавил Стеклов.

— Точно…

— Интересно, а если кто-то брезгливый? — спросил Стеклов.

— Я тебя умоляю… да какая тут брезгливость! — нахмурился Егор. — Здесь ее нет, ей просто не выжить в этих условиях… Посмотри вокруг… ну, у какого человека возникнет отвращение к нечистоплотности! Как можно испытывать ее тут? Здесь, скорее будут испытывать брезгливость к излишне брезгливому… — отмахнулся Бис.

— Извечный вопрос приспособляемости и вживаемости в представленные условия…

— Я тебе скажу даже больше, если бы обстоятельства вынудили меня жрать дерьмо — я бы жрал дерьмо окруженный дерьмом…

— У меня прямо слюновыделение началось! — улыбнулся Стеклов.

— Не терзайся! Мы променяли обед на попытку рискнуть своими жизнями, проверить их на неуязвимость.

— Неуязвимость? — переспросил Владимир.

— Да, неуязвимость, — повторил Егор. — Знаешь, много раньше, в детстве, лет в десять, — я был неуязвим. Тогда, я знал это точно. Так же точно, как то, что новый год пахнет мандаринами, а у новеньких сандалий был неповторимый запах кожаной новизны. Что день рождения — это еще не старость, а только рост. Тогда, я точно знал, что когда вырасту, стану именно тем, кем хотел быть всегда — зубным врачом…

— Что, серьезно?!

— Да. Чего ты смеешься? — обиделся Егор.

— Да ну… У тебя бы не получилось!

— Это еще почему?

— Ты же садист!

— Да пошел ты…

— Ну ладно… может быть, если только дергать…

— Кстати. Напрасно ты так думаешь…

— Шучу я! Просто я плохо представляю тебя в докторском халате со шпателем в руках, — сказал Владимир.

— Ну, тогда не щпателем, а ключом, — поправил его Егор.

Стеклов удивленно посмотрел на Биса:

— Что еще за ключ?

— Так, раньше, называли инструмент для выдергивания зубов, — пояснил Бис. — Так ты думаешь, у меня бы не получилось? — сказал Егор. — Думаешь, от того, что я в детстве был как белка в бешеном колесе, летящем с крутого откоса, у меня не могло возникнуть желания стать человеком самой тонкой и творческой профессии?

— А я и не говорил, что ковыряние в чужих гнилых зубах — это самая тонкая творческая профессия!

— Ты так подумал, — сказал Егор, — раз счел меня непригодным. У меня, между прочим, всегда была тяга к тонким и скрупулезным делам… собственно, как и подвижным спортивным играм. Во что тогда играли-то? — Егор задумался. — В «вышибалы»… в «догонялки»… в «войнушку»… во что еще?

— Вроде, все…

— А знаешь, тогда, в детстве, догнать меня, или победить, было невозможно… У меня всегда была хорошая координация, высокая скорость и точная моторика — попасть в меня мячом или… Чем тогда кидались во время игры «в войну»?

— Да всем подряд, — махнул рукой Стеклов. — Мы, кстати, делали такие бомбочки, из кусков пластиковой трубы, а чтобы летела хорошо, набивали ее сырым песком… Ох, как они летели! А если попадешь, вообще крышка!

— Да… а в меня попасть было практически не возможно. Я с грациозностью кошки мог увернуться от чего угодно! Я мог предугадывать направление полета «пуль», подстраиваться под ее траекторию полета и уклоняться. Как мне нравились скручивания и уклоны, движения, при которых тело послушно уворачивалось от смертельной опасности, как будто невидимая сила вела меня к победе, словно сверхчеловека, обладающего фантастическими сверхъестественными способностями. Мне нравилось это ощущение пресловутого шестого чувства, мгновенной взрывной реакции, ловкости и легкости, свободы духа, и превосходства над другими. Какая это свобода, когда в момент сражения, где, конечно же, речь не идет о жизни и смерти, и в любой момент, любое течение фантазии можно повернуть вспять, открутить назад, переиграть, начать сначала, почувствовать эту легкость, не чувствовать кандалы страха и позволить себе быть неуязвимым. Где не нужно ломать голову над правильностью маневра, и только собственная свобода солдата, как свободно падающей птицы, предопределяла исход боя, исход войны. В то время, эта свобода, казалась мне особенным природным даром, присущим исключительно мне… В то время, примеряя на себя чужие ситуации, представляя их случайное или, не дай Бог, трагическое течение, я абсолютно был убежден, и мог лоб расшибить, утверждая, что они, эти ситуации, не в коем случае не могут произойти со мной! «С кем угодно, но только не со мной!» — самоуверенно говорил я. Потому, что я готов к этому… А они и не происходили… Ну, разве что по какой-нибудь нелепой случайности, я мог пропустить в детской драке неожиданный удар в нос… Но и тогда я говорил: «И это — случайность!» — ни сколько несомневаясь в своей тогдашней неуязвимости… Пожалуй, это выглядело, равно тому, если бы какой человек утверждал, что никогда он не станет жертвой падающей сосульки, оттаявшей весенним днем на какой-нибудь крыше, потому что почувствовав падающую угрозу, он — сверхсущество, сверхчеловек, обязательно уклонится, немного раньше ее срыва, на мгновение, на миг, достаточного для ухода с линии огня…