Чтение онлайн

По сравнению с ней Максим Вавилов чувствовал себя неприлично здоровым, неприлично высоким и неприлично жизнерадостным, как голландский огурец.

– Выписывают вас завтра, – сказал оперуполномоченный неприятным голосом. – Добро пожаловать в нормальную жизнь!

– Слава богу, – отозвалась свидетельница. – Как мне здесь надоело, если бы вы знали! Хотя и сестры, и доктора – отличные люди!

Он посмотрел ей в лицо. Нет, вроде не шутит и не прикидывается.

Поначалу ее сильно рвало – один раз даже при нем вырвало, когда он пришел «побеседовать», – и сиделка кричала на нее так, что даже у бывалого Максима уши сворачивались в трубочку, как осенние листья в костре.

– Что ты развела тута свинарник?! – кричала сестра милосердия. – Я тебе чего тута, нанималась убирать блевотину?! Давай, давай, вставай, небось не при смерти! Вставай и убирай за собой, ишь чего наделала! Я убирать не стану! Давай, поднимайся! Понаехали всякие, и на пол тута мне будут блевать! Вставай, кому говорят! Вона ведро, вона тряпка, с тобой в палате еще шестеро, они тута ни при чем, раз ты весь пол заблевала!..

Максим Вавилов тогда вытолкал добрую женщину взашей и собрал с пола лужицу, которая натекла из свидетельницы. Сама свидетельница тяжело дышала, и из-под синих век у нее выглядывала полоска глазного яблока, мутного, желтого, наводившего на Максима ужас.

В другой раз он приехал и обнаружил, что она лежит прямо на матрасе, без простыней и пододеяльников, прикрытая каким-то солдатским сукном, впоследствии оказавшимся одеялом.

– Рвет ее все время, – пожаловалась одышливая бабуся-соседка. – Спасения никакого нету! Мы уж просили заведующего, чтобы перевел ее от нас! Мы-то тоже люди, чего нам на эту какофонию смотреть!..

Сейчас свидетельница улыбалась, и лицо у нее было совершенно счастливым.

– Скажите, – спросил Максим Вавилов, вложив в вопрос всю язвительность, на которую только был способен, – вы, уважаемая, не родственница Иешуа из Назарета, который называл кентуриона Крысобоя «добрый человек»?!

– Вы образованный, – сказала она с уважением. – А почему вы вспомнили про Крысобоя?

– Потому что вы говорите, что здесь все отлично и все люди очень милые.

Она пожала плечами.

– Да ничего здесь нет отличного, – объяснила Катя серьезно, – это же понятно. Но они спасли мне жизнь, эти люди. Просто так, ни за что. Даже не за деньги. Взяли и спасли. Поэтому на все остальное можно не обращать внимания, понимаете? Конечно, они… грубые и неприятные, но у них тяжелая работа. И именно они спасли мне жизнь.

Она подумала немного и добавила назидательно:

– Нужно уметь быть благодарным.

Максим пожал плечами.

Так всегда говорила его мать.

Нужно уметь быть благодарным. Наша жизнь в миллион раз лучше жизни среднего человека – мы здоровы, хорошо образованы, у нас есть дело и любимые люди. Это очень много, Максим, а ты все время недоволен – собой, отцом, работой, системой!.. Это неправильно. Нужно уметь быть благодарным!..

– Там тепло? – вдруг спросила Катя, перебив его мысли.

– Где? – не понял Максим Вавилов.

– На улице.

– Жарко, – ответил он. – С утра было двадцать семь. Такой жаркий август!..

– Я все никак не могу привыкнуть, что уже август, – сказала Катя. – Мне все кажется, что июль.

– Это потому, что вы в больнице столько времени провели, – заметил Максим Вавилов глубокомысленно.

– Да, слава богу, что выписывают, – согласилась она. – Мне и к бабушке надо, и вообще домой. Вот только экзамены я не сдала. Зря столько времени в Москве пробыла.

– Вам так зачтут, – пообещал Максим Вавилов. – Мы позвоним, и вам зачтут.

Она засмеялась странным смехом, как будто завсхлипывала.

– Да что вы! Конечно, не зачтут! Вы не знаете телевидения!

– Да вас чуть на тот свет не отправили!

– Ну и что? Это никому не интересно! Сдал – молодец. Не сдал – до следующего раза. И не видать мне повышения.

– Да вы господу молиться должны, что он вас из милости своей в живых оставил, – возмутился Максим Вавилов. – А вы все только про повышение!..

Катя Самгина посмотрела на него.

– Я молюсь, – сказала она просто. – Только в повышении тоже ничего плохого нет.

– Нет, – согласился Максим Вавилов и понял, что совершенно запутался.

Какая ему разница, будет у нее повышение или нет? Сдаст она свой экзамен или не сдаст?! Это не имеет никакого значения! Имеет значение только, что она уедет в Питер, и он так и не поймет ничего в этой дьявольской истории!

– А задержаться в Москве вы не можете? В интересах следствия?

Она пожала плечами. Застиранный халат пусто шевельнулся на ней.

– Да мне и жить негде. Хозяйка меня давно потеряла, наверное. Я ей даже за июль не заплатила! И где мои вещи, я не знаю. И денег у меня нет. Мне зарплату так и не дали.

– Значит, нужно поехать и получить зарплату, – раздраженно сказал Максим Вавилов.

– Я получу, – как бы оправдываясь, заверила Екатерина Самгина, питерская журналистка. – Только… потом. Сейчас у меня сил нет. Как я на телевидение поеду в таком виде?! Мне теперь только водолазки носить, горло-то у меня… и в эфир в таком виде нельзя. Мне заведующий отделением сказал, что, наверное, придется операцию делать на горле, только все это недешево, а у меня бабушка. Впрочем, должно быть, вам это не слишком интересно.

Он вздохнул.

Почему женщины такие дуры?! Почему ее интересует шрам на горле и совершенно не интересует, кто именно на нее покушался?!

– Екатерина Михайловна, – начал он серьезно, – вы понимаете, что вам нельзя домой? Человек, который пытался вас убить, узнав, что вы живы, непременно попытается сделать это снова?! И если на вас не будет сюртука или бронежилета, он вас обязательно убьет.

– А куда мне можно, Максим?.. Не знаю, как ваше отчество.

– Петрович.

– Куда мне деваться, Максим Петрович? Если только в тюрьму вы меня посадите, чтобы на меня там никто не напал!

– В тюрьму не посажу. Прокурор санкцию не даст.

– Вот видите. Кругом проблемы. Даже в тюрьму не попасть!..

Она улыбнулась, и он улыбнулся тоже и со страхом, скрутившим сердце, вдруг подумал, что она – не крокодил.

Она человек.

У нее бабушка, Питер, порванное горло и невыданная зарплата.

Она – человек!..

И что теперь ему делать?..

– Так, – сказал он и посмотрел на ее профиль, очерченный солнцем, падавшим из окна, до половины закрашенного краской. – Но если я придумаю, куда вас деть, вы сможете еще на недельку задержаться в Москве?