Чтение онлайн

– Прямо, а на светофоре налево, под стрелку.

Надежда потерла нос, который, кажется, был чем-то испачкан.

Ну да, она же вытирала его грязной рукой, когда упала! Господи, скорее бы домой, скорее бы в ванну, осмотреть повреждения, снять разодранную юбку и позвонить Лидочке! Может, хоть она скажет, что теперь делать с американцем, который почему-то оказался лучшим другом.

Это было неправильно, и думать про него, как про друга было категорически запрещено, но с той минуты, как он перепрыгнул заграждение Исаакиевского собора и пошел прогуливаться под колоннами и потом сказал что-то вроде «лежачего не бьют», он стал казаться… своим.

Она и орала на него в скверике именно как на своего!

Вспомнив, как орала, Надежда решила, что должна извиниться.

– Господин Уолш, – сказала она, – я хотела бы попросить у вас извинения за то, что так… несдержанно вела себя по отношению к вам. Как правило, я этого не делаю, и кто угодно из служащих отеля подтвердит вам, что я всегда стараюсь быть корректной.

– Отличная речь, – похвалил Уолш.

Именно так сказал бы «старый друг», если бы она вздумала столь витиевато перед ним извиняться за какую-нибудь глупость!

– Вот у той двери остановите, пожалуйста.

Лимузин мягко причалил к бордюру, который в Питере неизменно именовался «поребрик», и американец посмотрел на нее.

– Наверное, вам лучше перевернуть юбку.

– Как?!

– Наоборот. – И он показал, как именно. – Чтобы ваш… разрез оказался спереди или сбоку. Так будет меньше заметно.

Надежда повиновалась и, отчаянно сопя, перекрутила юбку. Крутить сидя было очень неудобно, и сопела она от усердия.

– О’кей, – опять похвалил ее Уолш. – А теперь выходим, и я все время иду слева от вас.

– Благодарю вас, Дэн, не нужно так затруднять себя.

– Вот именно. Не нужно так затруднять себя, Надежда. И не выходите, пока я не открою вам дверь.

Она покорилась. Ну хорошо, хорошо, дверь так дверь!.. Мою сумку ты сегодня уже спас, поэтому я тебя слушаюсь.

Тут ее осенила мысль, что у нее может быть беспорядок, а американец явно вознамерился провожать ее до квартиры!

Нет, ничего ужасного нет, конечно, но кровать совершенно точно не застелена – с тех пор, как ушел ее муж, она ленилась убирать, – и чашек немытых полно, и кофе, наверное, кончился.

С тех пор, как муж ушел, она пила кофе в «Англии» с Лидочкой, а дома не пила!.. И хорошо бы Марья Максимовна не заметила ее триумфального возвращения в порванной юбке и с американцем!.. Она человек строгих правил и уже несколько раз с пристрастием допрашивала Надежду, почему не видно ее мужа и куда он так надолго подевался.

Надежда врала что-то насчет затяжных командировок и старалась прошмыгнуть побыстрее, чтобы избежать дальнейших расспросов, и, даже когда приносила печенье, погостить ни разу не осталась.

В парадном было прохладно и тихо, по чистым мраморным ступеням, стершимся по краям, скакало солнце.

Может, пронесет и никто не встретится?!.

И конечно, не пронесло!

На третьем этаже в лифт поместился сосед с того же этажа, тихий старичок в касторовой шляпе. Он вошел, учтиво приподнял свою шляпу и осведомился, вверх или вниз.

Надежда проскулила, что вверх, и судорожно запахнула располосованную юбку. Старичок ответствовал, что в таком случае и он проедется наверх – он выговорил по-питерски «наверьх», – и отдельно кивнул полковнику Уолшу.

Тот, конспиратор хренов, не нашел ничего лучшего, чем расплыться в каучуковой улыбке во все сто восемьдесят восемь зубов и пролаять в ответ:

– Хау ар ю?!

Старичок посмотрел в ужасе и забился в угол. Будет теперь в доме разговоров! Мало того, что муж ушел, так она еще иностранцев таскает!

У двери в квартиру Надежда начала было раздраженно прощаться – Уолш опять раздражал ее, как вечером, когда «экскурсия по Санкт-Петербургу» только началась, – но он не ушел, ждал, когда она откроет дверь.

– Бай-бай, – по-иностранному настаивала Надежда, гремя многочисленными ключами, каждым из которых нужно было попасть в свой отдельный замок.

– Гуд бай, – соглашался Дэн Уолш и не уходил.

Когда дверь распахнулась, стало ясно, что в квартире что-то произошло. Сильно пахло то ли паленой шерстью, то ли жженой бумагой, и, охнув, Надежда ринулась на кухню.

Неужели утюг?! Или чайник?! Или ковшик, в котором она утром варила себе яйцо?!

– Что случилось? – вслед ей прокричал Дэн. – Я могу войти?

– Да входи, входи! – на ходу пробормотала она по-русски.

На кухне все было тихо и спокойно.

Ни утюга, ни турки, ни ковшика. Но здесь запах был еще сильнее.

– Надежда! – позвал Дэн Уолш. – Сюда.

Он стоял в гостиной, рассматривал стол, на котором было навалено какое-то барахло, и вид у него был странный. Надежда подошла и почему-то сначала посмотрела на него, а потом на стол.

Посмотрев, она подняла обе руки и ладонями закрыла глаза. А потом отняла ладони и опять посмотрела.

На столе – кучей – были навалены вещи ее мужа. Он не успел их забрать, и до сегодняшнего дня они висели в гардеробе – шорты, в которых он ездил на море, майки, в которых занимался спортом, кроссовки и еще какая-то малозначащая ерунда. То, что это его вещи, Надежда поняла не сразу – они были изорваны и разрезаны, а некоторые как будто разорваны зубами.

Дэн Уолш за шнурок вытащил из кучи нечто, что раньше, по всей видимости, было кроссовкой, с оторванной до половины и как будто оплавленной подошвой. Надежда с ужасом посмотрела на подошву, которая скалилась, словно улыбаясь.

В центре, на вершине кучи, лежали фотографии. Видимо, они горели, а потом потухли, потому что на них вылили воду. Вся отвратительная куча в середине была мокрой. Фотографии тоже были порваны и смяты, обуглены по краям, но было и несколько целых.

Надежда посмотрела и сильно зажмурилась.

Это оказались фотографии ее мужа, и на всех были аккуратно вырезаны его глаза.

– Это вы сделали? – холодным, как айсберг, утопивший «Титаник», голосом спросил американский полковник. – И именно поэтому не хотели, чтобы я поднимался?..