Чтение онлайн

– Может быть, и иной. Ну, ты хоть одну картину у него на стенах видел?

– Нет. Только вазы какие-то и панно.

– Вот то-то!

– Ладно, неважно. Главное, я отказался от такой мысли и стал вспоминать. И вспомнил!

– Поехали в гости, – подал голос приятель.

– Вечер перестает быть томным[9], – с удовольствием потер руки Самойлов.

– Ты не едешь, – остудила его пыл сестра.

– Почему?

– Потому что по легенде ты у нас раздолбай-наследник, проматывающий наследство папеньки.

– Не вижу противоречий.

– Это как с сусликом. Ты его видишь? Нет. А он есть. Здесь та же история. Ты свою роль исполнил, теперь наша очередь, – заметил Кузьмич.

– Категорически не согласен. Тут все самое интересное намечается, а вы меня устраняете. Я протестую!

– Ты в своем праве. Но с нами все равно не поедешь. Если Полубояров тебя увидит, то сразу поймет, что ты был засланным казачком, и моментально насторожится.

– Ладно, убедил. Но под каким предлогом вы к нему на встречу напроситесь? Он вас вообще не знает.

– Пусть это останется моей профессиональной тайной.

Кузьмич достал смартфон и стал набирать какой-то длинный текст.

Кирилл не соврал: особнячок действительно радовал глаз, особенно на фоне соседних домов, стоящих так плотно друг к другу, что оставалось место только для узких проходов. Вокруг них все настолько было укатано в асфальт, что не то что дерево – сорная трава могла считаться роскошью. Жилище же Полубоярова, отстоящее от красной линии на пару десятков метров, утопало в зелени старых лип, что придавало месту не только ощущение уединенности, но и всеми основательно подзабытой респектабельности. Несмотря на великолепие франко-бельгийского ар-нуво, дом Златкиса, пожалуй, уступал по атмосферности особняку, в котором поселился его бизнес-партнер.

За оградой ощущение только усилилось: извилистые, посыпанные мелким гравием дорожки скрадывали шаги, а аккуратные скамеечки на чугунных лапах так и манили посидеть в тени. Апофеозом всего этого великолепия стал небольшой мраморный фонтан, который оказался за углом здания недалеко от главного входа. «Жить надо вот так – в тишине, зелени и не окна в окна, где без бинокля видно, чем занимаются соседи в доме напротив. Как можно чувствовать себя комфортно в сорокаэтажном человейнике на голове друг у друга, даже если этот человейник премиум-класса?» – со вздохом подумала про себя Кира.

– Душа моя, перестань считать ворон и пошли. – Приятель легонько толкнул ее в бок.

– Да ладно, что, и полюбоваться нельзя? – обиженно ответила она.

– Ты бы еще этюдник притащила!

– А это мысль. Спасибо за идею.

– Очень смешно. И главное, вовремя. О чем ты вообще думаешь?

– О прекрасном. О том, что в городе еще не весь исторический центр отдан под банки и конторы, что здесь еще есть место простым людям…

– Поправочка. Места для простых людей здесь нет. Их активно выдавливают на окраины. Здесь осталось место только для очень непростых людей.

– Не разрушай мой романтическо-идеалистический настрой. Мне хотелось бы думать, что такое возможно. А еще, что вот так бы я хотела встретить старость – прогуливаться с собачкой по тропинкам, читать Тургенева под сенью старой липы и слушать журчанье воды в фонтане.

– Эка тебя нахлобучило. Ладно, когда тебе стукнет шестьдесят, подарю салоп, капор и мелкое пучеглазое существо на трясущихся ножках – помесь собаки с насекомым. Станешь местной достопримечательностью. Но это будет нескоро. А пока давай включай рабочий режим.

Владелец апартаментов в уютном особнячке, а может быть, и всего особнячка, оказался намного приветливее и любезнее, чем его старый приятель из Серебряного Бора. То, что с ним получится более конструктивный диалог, гости почувствовали сразу. Но определенная напряженность сохранялась. Речь как-никак шла о дорогой картине, с которой хозяин, несмотря на свое исходное гостеприимство, мог категорически отказаться расставаться на добровольной основе. Ставить же горячий утюг на грудь у визитеров в планы не входило.

Иван Дмитриевич проводил их в гостиную, которая, возможно, и уступала по изысканности интерьерам Евгения Витальевича, зато изобиловала полотнами старых мастеров. Кира не была искусствоведом в восьмом поколении, но тем не менее все же тоже уловила сходство работ на стенах с репродукцией на календаре в арт-салоне. Кирилл не ошибся: если кто и мог купить ту картину, то именно Полубояров.

– Иван Дмитриевич, в десятых числах мая вы были в арт-салоне и приобрели картину. Судя по всему, очень дешево по сравнению с ее реальной стоимостью, – начала, волнуясь, Кира.

Вступление получилось не самым удачным. Таким тоном разговаривают следователи на допросах, а не юные девушки в гостях у старых коллекционеров. Кузьмич от пламенной речи тоже в восторг не пришел. Но с эмоциями справился быстро и расплылся в милейшей улыбке, чтобы как-то сгладить первое впечатление. В подтверждение миролюбивых намерений он еще и вальяжно развалился в кресле. До этого Самойлова думала, что так умеет делать только Кирилл. Можно было бы встать и поаплодировать стоя искусству перевоплощения, но ситуация не располагала. Кира решила оставить комплимент на потом.

И Полубоярову официоз не пришелся по душе. Кашлянув, он с недоумением и любопытством посмотрел на гостью. Подумав немного, Иван Дмитриевич, как человек воспитанный и неконфликтный, решил не обострять ситуацию и просто взять другую ноту.

– Откуда такая феноменальная осведомленность? – поинтересовался с усмешкой хозяин.

– Как бы вам объяснить? Хозяйка салона – мама моей подруги – погибла из-за этого полотна. Нам очень захотелось разобраться, что же произошло на самом деле, и мы провели свое маленькое расследование, – более мягко продолжила Самойлова, стараясь исправить положение и расположить к себе собеседника.

– Очень интересно. Продолжайте. – Полубояров поудобнее устроился в кресле.

– Холст по ошибке забрали из мастерской одного реставратора после его смерти. Он также был художником и выставлялся в арт-салоне. Так вот, картину вместе с его работами привезли туда люди, которые не представляли себе ее ценности. Но заказчик реставрации решил, что владелица салона присвоила полотно и не хочет отдавать.

– Несчастную за это убили? – подался вперед Иван Дмитриевич, и лицо его стало серьезным.