Чтение онлайн

— Да.

— Да, дядя Вито.

Ведь я вам про бригаду не так просто сказал, потому что Виталик не из тех, кто навоз едалом толчет. Я сегодня же переговорю с ребятами, тем более повод позволяет, насчет того… ну, грубо говоря, насчет вас. Насчет тебя, Игорек, и насчет тебя, Раф. Дескать, не хрен здоровым правильным парням по улицам бакланить и груши околачивать, пора, как говорится и дела делать. Если хотите, конечно.

— Круто! То есть, хотим!

— Вау! Ура!

— Вот вам и вау. Но мое слово — это еще не членский билет в раю. Хотя, думаю, возражать братва не станет. Однако, вопросами потерзают, однозначно. Сперва меня, потом вас, иначе не по понятиям.

— Мы понимаем.

— Само собой.

— Ну, и через испытательный срок пройти придется, чтобы реально проявили себя. Ну, а как иначе, мальчишки? Пройдет время, то да сё, спросят Игорька Добушева: скажи, Буш, а ты Виталика с Петроградской знаешь?» Здесь, типа, в этом примере, как бы не важно — племянник там, не племянник… «Да, — ответит Игорек, — знаю, конечно. Мы с ним кушали!» И это будет чистая правда, потому что Игорек отвечает за свои слова, а Виталик Слон, вдобавок, отвечает за то, с кем он кушает, хлеб преломляет, кому он дал зеленый свет в пацанскую жизнь. Понятно говорю?

— Да.

— Да. Все четко.

Я про «Буша» для примера сказал, поскольку вы, каждый из вас, еще не заслужили себе погоняло. Уличные и малолетские тоже принимаются во внимание, но вам в бригаде новые дадут, какие — не знаю. У меня погоняло Слон, но я его не люблю, просто терплю, но никого не одобряю, кто часто его произносит вслух. И то лишь, потому терплю, что у нашей бригады, а по-нынешнему семьи, общее погоняло — «Слоны», или «Слоны пушкарские», потому что мы с прежними ребятами на Большой Пушкарской начинали. Дожевывайте десерт, парни, время не резиновое. Мне еще в костюм с галстуком переодеваться. Доели? Тогда выпьем и по коням!

Сериалы, пиво, футбол не убивают в человечестве тягу к познанию и творчеству, но легко ее заменяют. А посещение музеев даже этого не дает, но люди зачем-то ходят… Сегодня у Лука «эрмитажный день», первый четверг месяца, дата очень приятная длянего, духоподъемная, но Луку отчего-то очень грустно, Лук хандрит, и с ним такое не редкость в последние годы. Он выбрал себе место на втором этаже, у самого окна, развернул, угнездил складной стульчик и смотрит затуманенным взором куда-то туда… сквозь старинное сиреневое стекло, одновременно видит и не видит струпья-бородавки на жирных, словно бы напитанных кровью, каланчах Ростральных колонн, выпяченную губу Васильевского острова, сплошь обсыпанную белыми шевелящимися личинками подвенечных платьев, нелепый пловучий фитнес-ресторан возле Биржевого моста, более похожий на вздувшуюся, всю в паутине дохлую курицу с торчащими из нее ржавыми вилками, нежели на стремительный парусник… А вот это чудо нельзя не заметить: стилетный шпиль Петропавловской крепости, позолота которого имеет волшебное свойство менять цвет, в зависимости от времени суток и степени освещенности: ясным днем, на ярком солнце, шпиль сверкает гладким золотом, как это ему и положено по замыслу, но вечерами или в хмурую погоду, как сегодня… Луку доводилось наблюдать и бежевый, и серебристый, даже темно-серый шпиль, без малого черный, даже зеленый! Но — нет, нет сегодня радости ни в чем. Так бы сидеть и молчать, и вздыхать, и смотреть в тусклое небо и на угрюмые воды… перемалывая в щемящем сердце темно-серую тоску, без малого черную, но как бы притихшую, прикорнувшую… Шевельнешься — вновь оживет. Нет, смотрительницы уже косятся, пора, пора спускаться на второй этаж, к римлянам да грекам, а потом и домой… Лук отошел в угол, поставил на место казенное складное сиденьице с брезентовым верхом и побрел искать лестницу, которую мог бы, наверное, найти и с закрытыми глазами, но — нет, он честно оглядывался, останавливался, крутил головой — Луку очень нравилось чувствовать себя зевакой-туристом, и здесь в Эрмитаже, и на улицах своего города: ему не без основания казалось, что от этого повышается свежесть восприятия, так необходимая человеку творческой профессии. Хорошая штука — эти стульчики! Раньше в Эрмитаже ведь как было заведено: элементарная возможность присесть, дабы ноги отдохнули, и сидя любоваться картинами, имелась далеко не везде, в основном, в залах с помпезным «холстяным» барокко на стенах. Стояли там редкими островками банкетки, скамеечки с покрытием красного бархата, почти всегда занятые пожилыми экскурсантами иностранного происхождения, почти всегда не очень удобно расположенные… Другие же стулья, кресла, кушетки и прочие табуреты, там и сям расставленные по Эрмитажу, были поперек затянуты запрещающими ленточками и обслуживали, вероятно, только действующих президентов особо крупных государств, а в ночное время призраков Зимнего дворца. В былые годы некоторые иностранцы приспособились с собою приносить в Эрмитаж раскладные сиденьица, теперь же эта мода практически закончилась, ибо во многих залах музея установлены специальные загончики: там выставлены компактные колонны из таких же точно стульчиков, а рядом — ящики, в них листы, формата А-3, под пластиком, нечто вроде реестра на основных европейских языках, с кратким описанием экспонатов этого зала. Но реестры всегда были, а раскладные сиденьица недавно появились: вошел в зал — можешь взять, попользовался — поставь обратно и дальше гуляй.

Лук спустился в античные залы, побродил, сделав, по своему обыкновению, обход «Полное кольцо», позволяющий вкруговую пройти анфиладу выставочных залов, с возвращением в исходную точку, поиграл в гляделки с любимицей — вытесанной из мрамора статуей оскаленной пантеры — но сегодня все эти испытанные лекарства почему-то не действовали: тоска упала снежком на сердце, с самого утреца, и таять не хотела.

Что-то было не так в этом мире. «Может быть, за мною следят?» — подумал Лук, и тут же устыдился позорной мысли, происхождение которой было как на ладони: отец ее Тщеславие, а матушка — Безвестность. Кровавой гебне только и дела, что отслеживать никому не нужных литераторов, пишущих никому не нужные книги… Ощущение может быть и есть, а слежки нету, ибо даже в хитросплетениях разнонаправленных интересов спецслужб любого государства в основу положена целесообразность, чаще всего экономическая. Тем более что и нет на свете никакой гебни, есть эфэсбэ, но она играет в другие игры с другими фигурантами. Эх, закапали бы денежки со всех сторон, за издания, там, за переиздания, за сценарии… И не так как сегодня капают, а по-настоящему, чтобы миллионами условных единиц, европейских и заокеанских… Вот тогда бы он стал объектом пристального внимания большого количества народу, особенно со стороны ценительниц русской словесности, разновозрастных, но, как правило, незамужних… Они тебе не мафия и не эфэсбэ с цээру, от них не убежишь и не спрячешься… Да, но, увы… сие не грозит… пока еще…

Лук резко остановился, хлопнул себя кулаком по груди и постигнул: «Хандра — это назойливое равнодушие к себе!»

По тому, как шарахнулись от него две престарелые мальвины с иностранными голубыми стрижками, Лук догадался, что мыслил он вслух и, вероятно, чересчур громко. Где он, как сюда попал?… Угу… все понятно: вышел из Эрмитажа, но не через внутренний дворик, а непосредственно к Неве, на Дворцовую набережную, куртка нараспашку, рубаха почему-то полурасстегнута… телефоны на месте… пересек проезжую часть и теперь стоит на пустынной гранитной кромке тротуара, опершись ладонью о грязноватый гранитный поребрик, провожая взглядом прогулочный катамаран… Петропавловка — верное средство от плохого настроения, надобно обязательно туда забежать — и потом уже домой, к «станку». Лук призадумался над выбором: повернуть налево, сквозь Дворцовый мост, сквозь Биржевой мост, вступить на Заячий остров через Кронверкский мостик, чтобы выйти через Иоаннов мостик в Александровский сад к станции «Горьковская»? Или пойти направо, сквозь Троицкий мост, чтобы войти на Петропавловку через Иоаннов, а выйти через Кронверкский на Мытню — и там на станцию «Спортивная»? Сегодня — первый вариант предпочтительнее.

Лук поспешным городским шагом двинулся в сторону Дворцового моста, рассеянный взгляд его привычно среагировал на выдернутую из фона суету пространства: впереди идущие, только что вспугнутые им старушки обернулись и почему-то прибавили ходу.

«Вот чокнутые, — смутно удивился Лук, — обе древнее телеграфа, а туда же, в перегонялки играют». Ему сразу вспомнилось, как в Париже две дебелые веснушчатые англичанки, примерно его же возраста, упорно и неотвратимо, ни на секунду не останавливаясь для передышки, взбирались пешком на второй уровень Эйфелевой башни… Он бы об этом никогда не узнал, да сам обмишурился при покупке входного билета и, в результате «выгодной покупки», вынужден был подниматься на очень даже приличную верхотуру «эконом-классом», то есть своим ходом. А те проклятые англичанки словно легавые шли по его следу!.. Но Луку втемяшилось в башку, что он им не уступит ни бровку чемпиона, ни майку лидера!.. Не уступил — и едва не лопнул от злости и усилий. Вот и эти неугомонные бабки спортсменками оказались, только теперь они впереди, а он их нагоняет… Проковыляют рысцой десяток метров, оглянутся — явно ведь на него, на Лука озираются — и опять соревнуются!.. Господи помилуй! Такое ощущение, что вся планета заселена больными гуманоидами не от мира сего, только он, Лук, единственный коренной землянин и психически здоровый человек! Лук всхохотнул горько и прибавил шагу. Конечно, он их запросто догонит и перегонит, этих сумасшедших бабок!

По темечку и по глазам мягко ударило чем-то теплым и умеренно ярким — это солнечный зайчик от автомобильного бампера отскочил… Солнышко. Вот чего иногда не хватает в жизни — простого солнечного луча! Лук немедленно забыл о своем намерении обставить бегущих старушек и поднял взгляд в невысокое небо: правильный ветер, северо-восточный, облака прогоняет, а не пригоняет, еще минут десять-тридцать — и распогодится! Скромное ура питерскому вёдро!

И подоспевший ветерок, что задувает в затылок и шею, отчетливо подобрел, в сравнении с двумя часами давности: утратил слякотность и колючки, щекочет, а не бьет. Лук поднял было руку — отмахнуть волосы с лица, ан уже и незачем, волос-то нет, наголо выбраны, под машинку! А прежние рефлексы патлатого человека все еще живы, отомрут не раньше, чем через дня три-четыре…

Лук постригся только что, буквально позавчера, собирался-то сразу же после Парижа, но замешкался… Наконец, собрался. Зато побриться забыл, и тоже с позавчерашнего утра. Неужели хандра отступает? Вот что значит — вовремя выбрать правильный маршрут! Лук шел, улыбаясь солнцу и людям, взор его вновь обрел туманную размытость, но не прежнюю, темно-тоскливую, а такую… обычную, спокойную рассеянность праздного пешехода. Он прошел, весь в мыслях своих, мимо милиционера, молоденького и растерянного, зажатого словно в капкане двумя сумасшедшими старушками, что повисли у него на руках и чего-то долдонят… конечно же по-английски… скороходки чокнутые, впереди него куда-то спешили, а теперь на него, на Лука, зачем-то пальцами показывают… мимо пловучей пристани, битком забитой туристами, жаждущими совершить экскурсию на речном трамвайчике, мимо симпатичной очень рельефной девицы в черных лосинах… Увы, в его возрасте бесполезно такую глазами кушать: он ее видит, она его нет… Любопытно, расставили уже скамеечки перед Петропавловским собором? Если расставили — значит, лето наступило.

Но не было еще скамеек на мощеной булыжником площади перед собором, стало быть, не начался официально летний сезон. Лук отыскал взглядом заветное место, крышку чугунного люка возле кромки асфальтового тротуара: если на нее встать и задрать голову, глядя на шпиль, то возникнет очень четкая иллюзия надломленности собора у самого основания шпиля, полное ощущение, что он вот-вот рухнет прямо тебе на голову. Нет, в другой раз встанет и посмотрит, от частого повтора эффект выветривается. Погода вовсю разошлась в ясную и солнечную, однако, все же, чувствовалось, что день потянуло к вечеру: тени стали длиннее, запахи воды и нарождающейся зелени как бы выцвели, утратили часть утреннего букета свежести… Лук двинулся, было, к выходу с площади, почти дошел до Никольских ворот… и опять, на этот раз уже с легкой досадой, поднял взгляд к верхушке собора: его внимание привлекли отчаянные вороньи крики. Вороны, беспорядочной рыхлой стайкой хохотали и суетились, там, наверху, вокруг башни и шпиля. Кричат и кричат… ну и что с того? Лук не выносил резкого шума в местах своих излюбленных прогулок, откуда бы эти раздражающие звуки не исходили — от людей, или с небес, но стоило ему вглядеться чуть пристальнее, как он увидел и понял, что вороны орут не просто так, не по-пустому: они играют, ловят воздушные потоки! На той стороне собора, что обращена к послеполуденному предвечернему солнцу, воздух, видимо, больше прогрет и устремлен вверх, а умнейшие на свете птицы — вороны — явно постигли опытным путем этот физический закон и взялись его использовать для своего вороньего досуга и удовольствия: с разных сторон башни, но парами (строго парами) выныривали, каждая огибая свой полукруг, от теневой стороны собора на светлую, как из-за спины на грудь, и с довольным карканьем распахивали крылья… И, уже вдвоем, крыло в крыло, на восходящих потоках дрожащего теплого воздуха резко взмывали вверх, к ангелу с крестом, потом разлетались в разные стороны обратно, чтобы воссоединиться в пару на теневой стороне башни, дабы занять очередь для нового захода; а тут же вслед за ними следующая пара с разгону влетала на вираже в нагретый поток и растопыривалась в парении…

Удачный день, удачная прогулка! Теперь можно и к «Горьковской»! Дома его ждет вареный хек с майонезом и начатая глава. Первое хорошо, второе неизбежно. Вот что надо сделать, надо Эльге Петровне позвонить, он обещал…

— Да — это неопытное нет. Надобно говорить алло!.. Алё, Эльга… Хай, бейба! Хорошо, хорошо, никакая ты не бейба, а товарищ Гиятуллина. Ну, короче говоря, у Прокудина сейчас комплект, а потом и вовсе перерыв. Да, перерыв, в школах-то каникулы скоро начнутся, им не до встреч с писателями… и даже с поэтессами. Да, естественно, я переговорил, и он вроде как внес тебя в список… если конечно, самый список не утеряет, он же афганец и воин, он любит терять важные служебные бумаги… назло бюрократам… Еще новости есть? И у меня особых нет. Чао, крошка… Стоять! Подожди! Забыл спросить: что такое «луни»? или «лууни»? Что?… Э-э… в контексте того, что две бабки этак щебетали по-английски. Угу. Погоди, а… мэд тогда что, или крэйзи? Угу. Ну, примерно понял. Спасибо, до связи!