Чтение онлайн

Канны, 12 января 1864.

Любезный друг мой, по прибытии сюда1 я расхворался вовсю. Из Парижа я приехал с жесточайшим насморком и лишь последние два дня начинаю приходить в себя; не знаю, что бы со мною сталось, останься я в Париже: ведь у вас, судя по газетам, идет снег. А у нас тут погода восхитительная — изредка появляются облака, но холоднее 14 градусов почти не бывает. Кое-когда восточный ветер вдруг донесет до нас дыхание снега с Альп, но мы, в нашем благословенном оазисе, почти его не замечаем. Рассказывают, что вокруг нас все — под снегом. В Марселе, в Тулоне и даже на Йерских островах вся земля, говорят, им покрыта. Пытаюсь представить себе марсельца в снежный день. Должно быть, он походит на кота, оказавшегося на льду в ореховых скорлупках на лапах. Зато в Каннах давно уже не помнят такой красивой и мягкой зимы.

Отрадно было узнать, что Аристофан успел все же Вам понравиться. Вы спрашиваете меня, присутствовали ли афинские дамы на представлениях? Одни ученые подтверждают это, другие — отрицают. Когда бы Вы, пребывая на Востоке, решились сходить на представления Карагеза2, Вы, без сомнения, встретили бы там множество женщин. На Востоке — ни теперь, ни прежде, в античности — не было и нет той строжайшей нравственности, какая обуревает нынче Вас; на каждом шагу там можно было увидеть мужчину в костюме для плаванья и на всех углах стояли статуи богов, глядя на которые дамы получали весьма преувеличенное представление о физиологии мужчины. Как называется комедия, где Еврипида наряжают женщиной?3 Понятна ли Вам мизансцена и роль скифского всадника? Но самое из всего примечательное то, сколь свободно говорит Аристофан о богах как раз в день их праздника — ведь, заметьте, «Лягушки» представляли во время Дионисиевых празднеств, а Вакх играет там весьма оригинальную роль. Подобные вещи повторялись и во времена раннего христианства. Комедии представляли в храмах. Существовала месса дураков и месса осла; тексты этих богослужений, без единой помарки, можно найти в одном прелюбопытнейшем манускрипте. Только злопыхатели все испортили, подвергая сомнению. Покуда веруют все без исключения — все дозволено. А сверх каскада глупостей, которые Аристофан разбрасывает в своих пьесах пригоршнями, есть там и хоры, принадлежащие к самой высокой поэзии. Досточтимый учитель мой Буассонад4 говаривал, что ни у одного грека не получалось лучше. Я рекомендую Вам, если Вы еще не читали, прочесть «Облака» \ По-моему, это лучшая из пьес, сохранившихся от Аристофана. Есть там диалог между Правдой и Кривдой, доходящий до подлинных высот. И, верно, не лишены справедливости упреки, которые Аристофан бросает Сократу; даже после свидетельства Платона есть попытки оправдать применение яда. Чуме подобно, когда человек уровня Сократа доказывает каждому, что люди — не более как грубые животные.

Я убедился в том, что вновь зреют заговоры ®. Никакого сомнения нет, что дьяволы эти итальянцы да и поляки, которые ничуть не лучше них, только и ждут возможности раздуть в мире пожар; а мир, к несчастью, настолько глуп, что позволит им это сделать. Я получил письма из Италии, вызвавшие у меня опасения, как бы добровольцы и Гарибальди не попытались весною нанести удар по Венето. Нам только этого недостает, чтобы скомпрометировать себя окончательно! Прощайте, любезный друг мой; я стараюсь по возможности меньше думать о бу-, дущем. Будьте здоровы и вспоминайте немного обо мне. Есть ли у Вас какие-нибудь идеи относительно 14 февраля — дня Святой Евлалии7?

Еще раз прощайте.

272

Канны, 17 февраля 1864.

Любезный друг мой, коль скоро Вы соблаговолили взять на себя труд прочесть Аристофана, я прощаю Вам те нравственные мерки, с какими Вы подходите к его сочинениям. Однако ж признайте, что остроумен он необыкновенно и что было бы очень приятно побывать на представлении одной из его комедий. Не знаю, каково мнение нынешних эрудитов касательно присутствия женщин в театре. Можно полагать, что в одной и той же стране в разные времена проявляли то большую, то меньшую терпимость, но на сцену женщины не поднимались никогда. Их роли исполняли мужчины — дело облегчалось тем, что все актеры были в масках.

Болезни, любезный друг, взялись за меня как следует, и я чувствую, что путь в лучший мир мне предстоит не из легких. Время от времени,— причем куда чаще, чем раньше,— у меня случаются очень болезненные приступы ш -спазмы. Я почти не сплю, аппетита нет и слабость возмутительная. Самая короткая прогулка вконец изматывает меня. Что со мною станет, когда вместо дивного неба надо мной нависнет свинцовое небо Парижа, постоянный дождь и туман! Но все же, если найду в себе силы, я думаю к концу нынешнего месяца возвратиться, ибо меня несколько смущает то, что я не исполняю ни одной из моих официальных обязанностей. Надобно сделать наконец над собою усилие и принять какое-то решение, что бы ни произошло. Обожду до дня Святой Евлалии, коль скоро ждал уже довольно. Думаю, выбирать,—что брошь, что кольцо,— будет одинаково трудно. С тех пор, как я поздравляю мою кузину с днем ангела, в ящиках у нее скопилось немало подобных вещиц. Я исчерпал все возможные варианты подходящих безделок. Если обнаружить что-либо очень оригинальное, и не слишком разорительное, Вы решите для меня большую проблему. Кстати, есть и другая, гораздо более интересная проблема, которую я хочу с Вами обсудить. Надобно подумать, каким путем — честным или нечестным, все равно,— выписывать одежду из Англии. Быть того не может, чтобы среди Ваших морских волков не нашлось никого, кому господин Пул 1 мог бы пересылать для меня вещи. Подумайте над этим, и Вы окажете мне великую услугу. Прощайте, любезный друг. Я провел прескверную ночь и кашляю так, что, кажется, вот-вот лопнет череп. Надеюсь, Вам удалось избежать ужасных этих гриппов, о которых тут столько рассказывают. В Париже, сдается, болеют все и даже находятся глупцы, отдающие Богу душу. Еще раз прощайте.

273

Пятница, 18 марта 1864.

Пишу Вам, сидя в Люксембургском дворце, в то время как архиепископ Руанский громит безбожие *. Я очень тяжело хворал; ни разу не выдавалось у меня двух хороших дней кряду, зато приступы следовали один за другим, целыми неделями. Так до сих пор и не знаю, сумею ли добраться до Англии, как предполагал. Все зависит от погоды и от моих легких.

Эти дни я привязан к Люксембургскому дворцу, но, надеюсь, на той неделе мы благополучно погребем синагогу2, и тогда я стану посвободнее. Если Вы не видели в Лувре новые залы, где выставлена коллекция ваз и керамики, Вам непременно стоит туда сходить. Предлагаю поделиться своими познаниями и послужить гидом. Вы увидите прекраснейшие вещи, и многое Вас заинтересует, хотя и сильно покоробит строжайшую Вашу нравственность. Итак, назначьте день и час.

274

Среда, 13 апреля 1864.

Любезный друг мой, Ваш отъезд крайне огорчил меня: Вы должны были бы все же еще раз со мною проститься. Правда, меня Вы застали бы в Жалком состоянии. Приступы хандры и удушья никак не проходят, несмотря на мышьяк и другие снадобья. С той поры, как спали холода, я стал было чувствовать себя получше, но потом схватил насморк, и мне сделалось хуже, чем когда-либо прежде.

Я не выхожу теперь вовсе, однако ж решил навестить моих властителей и нашел их в полнейшем здравии. Этот визит подарил мне счастливую возможность полюбоваться нынешнею модой, которую я воспринял с трудом, особенно фасоны женских юбок. Видимо, это возрастное. Прически также трудно для меня приемлемы. Ни одна женщина не причесывается к лицу; все выглядят одинаково — будто манекены в париках. Один мой приятель, которого я там встретил, представил меня своей жене — молоденькой и хорошенькой женщине; она была набелена, в накрашенных ресницах, и румяна лежали на ней в фут толщиною. Я от этого пришел в ужас.

Прочли ли Вы книгу Абу*? Я держу ее для Вас. Не знаю, имеет ли она успех, но разумного в ней много. Возможно, у церковников достало здравого смысла не отлучать Абу от церкви, ибо это было бы самым верным способом возбудить интерес к его книге. Они уже создали таким образом весьма выгодный в денежном отношении успех Ренану; мне сказали, будто на идиллии своей он заработал 107 тысяч франков. А в добавление к Абу у меня есть для Вас три толстенных тома Тэна 2 — история английской литературы. Это чтение весьма возвышенное и даже поучительное. Стиль, правда, несколько вычурен, но все равно читается с громадным удовольствием. Или же к Вашим услугам два тома Мезьера 3 на ту же тему — о современниках и последователях Шекспира. Это как бы подогретый, а вернее, остуженный Тэн. Что же до романов, я не читаю их более.

Завтра нам предстоит избрать в Академию марсельца Отрана или Жюля Жанена 4. По всей видимости, первого. Мой кандидат 5 будет бит. Я обещаю себе отныне ходить в Академию только за жалованьем, составляющим 83 франка 33 сантима ежемесячно. В ближайшие года два на нас пойдет ужасный мор. Вчера я пригляделся к физиономиям моих собратьев, не говоря уж о моей,— готовая добыча для могильщиков. Не знаю, правда, кого надумают брать им на смену. Когда Вы возвращаетесь? Помнится, Вы говорили, что едете в *** всего на две недели, однако ж, зная Вас, боюсь, как бы эти две недели не превратились в долгий месяц. Желаю, чтобы Вы возвратились поскорее и мы, как прежде, отправились бы гулять и любоваться красавицей природою. А для меня это была бы редкая возможность немножко окунуться в поэзию.

Прощайте, любезнейший друг мой; пишите. Если в распоряжении Вашем одна лишь городская библиотека, прочтите Лукиана в переводе Перро д’Абланкура в или в любом другом; чтение это развлекло бы Вас и укрепило бы Ваш вкус к эллинистике. Я погрузился в историю Петра Великого7, которую собираюсь сделать достоянием публики. Он сам был человеком ужасным, и окружали его ужаснейшие негодяи. Меня это в известной мере забавляет. Ответьте мне, как только получите это письмо.

275

Лондону British Museum, 21 июля 1864.

Любезный друг мой, Вы угадали, где мое пристанище *. Я сижу здесь с той поры, как мы виделись с Вами в последний раз, или, говоря точнее, со следующего дня. От восьми часов вечера до полуночи я ужинаю обыкновенно где-нибудь в городе, а с утра разглядываю книги и статуи или занимаюсь большой статьей о сыне Петра Великого, которую намереваюсь озаглавить «Как опасно быть глупым», ибо из моей работы следует, что надобно иметь голову на плечах,—вот так жизнь и течет. Думаю, что, пролистав эти 20 страниц, Вы кое-где отыщете интересные для себя вещи, особенно же позабавит Вас рассказ о том, как Петр Великий был обманут собственной женою. С большим трудом и со всем возможным тщанием я перевел нежные послания жены Петра своему любовнику2, каковой в наказание посажен был на кол. Эти письма куда возвышеннее, чем можно было бы ожидать в те времена, да еще в той стране, где они писались, но любовь, как видно, делает чудеса. Несчастье в том, что царица не сильна в орфографии, что крайне мешает знатокам грамматики, вроде меня, догадаться, что она хочет сказать.