Чтение онлайн

9 Проспер Мериме

Я убежден, что сочинению, вызвавшему неистовство публики, успех обеспечен. Хотелось бы заставить Вас прочесть еще и вторую часть «Хмельницкого», корректуру которого я выправил, покуда лежал на спине. Вы увидите там множество казаков, посаженных на кол, и евреев, с которых заживо сдирают кожу. В Париж я собираюсь не ради тронной речи, а единственно ради обсуждения адреса, иными словами, полагаю числу к 20-му или 21-му; однако ж, сообразуясь с Вашими планами, я могу свой приезд ускорить. Прощайте, друг любезный; желаю Вам здоровья, счастья и отсутствия люмбаго. Прощайте и не забывайте меня.

261

Канны, 28 января 1863.

Любезный друг мой, я уже намеревался выехать в Париж и надеялся быть там 20-го, как вдруг у меня вновь начались желудочные колики. Они сопровождались страшным насморком и болезнейшими приступами удушья; все это вместе продержало меня в постели целую неделю. Доктор говорит, что, прежде чем возвращаться в Париж, я должен совсем поправиться, а не то мне станет много хуже; поэтому я застряну здесь еще недели на две. Впрочем, мне написали, что обсуждение адреса вряд ли будет интересным, что все произойдет быстро и без шума. Теперь мне уже много лучше, и хотя, разумеется, я не вполне еще здоров, я снова начал выходить и возвращаюсь потихоньку к привычному ритму жизни. Погода восхитительная, однако ж здешний климат не лишен коварства. А я должен остерегаться его больше, чем кто угодно другой. Покуда светит солнце, кажется, что на дворе — июнь. А через пять минут, откуда ни возьмись,— пронизывающая сырость. Я и расхворался-то оттого, что слишком подолгу любовался великолепными закатами. Мне говорят, что у вас холодов резких нет, зато хватает туманов и дождей. Здесь же везде вокруг выпало невероятное количество снега, и теперь нет ничего прекраснее вида девственно белых гор, которые окружают наш маленький зеленый оазис. Как провели Вы время? Удалось ли Вам избежать насморка и какую Вы теперь ведете жизнь? Вечерами я пишу для «Жур-наль де Саван» *. Скотина эта «Хмельницкий» никак не кончается, и я боюсь, что потребуется еще два куска, прежде чем я смогу сочинить ему надгробную речь; три куска, не менее длинные, чем тот, который Вы читали, я уже написал; в них тоже множество посаженных на кол, заживо ободранных и прочих милых шуток. Боюсь, как бы это не стало слишком похоже на «Саламбо». Вы чистосердечно выскажете мне свое мнение, если Вам удастся найти экземпляр «Журналь де Саван», который невежды упорно отказываются читать, несмотря на неоспоримые его достоинства.

У нас тут по соседству случилась трагедия. Одна хорошенькая юная англичанка загорелась на балу. Мать, пытаясь спасти ее, загорелась тоже. Обе они умерли через три или четыре дня. Муж, также получивший ожоги, все еще болен. Это уже восемнадцатая знакомая мне же ищи-

на, с которою приключилось подобное несчастье. Зачем Вы носите кри~ юлнн? Вам бы надо подавать пример. Ведь довольно резко повернуться, стоя возле камина, или посмотреться в зеркало (его обязательно вешают над камином), чтобы, изжариться заживо. Разумеется, умирают один только раз, а в остальное время чувствуют себя превосходно, обзаведясь таким чудовищным задом, точно изменяют кому-то с шаром, надутым воздухом! Зачем Вы не поставите перед камином металлическую решетку? Похоже, что в Париже публика становится все более религиозной. Я получаю наставления от людей, которые, казалось бы, должны выражать совсем иные мысли. Мне сказали, что г. де Персиньи выказал себя ультрапапистом во время обсуждения адреса в сенате. Ну, что же, в добрый час. Я не верю, что когда-либо раньше люди были глупее, нежели теперь. Все это протянется, сколько возможно, однако ж конец видится мне страшноватый.

Прощайте, друг любезный. .............. . .

262

Париж, 26 апреля 1863.

Любезный друг мой, зная Вашу привычку путешествовать со скоростью черепахи, я не стал писать Вам в Геную. Посылаю письмо во Флоренцию *, где, как я надеюсь, Вы задержитесь на некоторое время. Из всех итальянских городов, какие я знаю, Флоренция в наибольшей мере сохранила свой средневековый колорит. Только постарайтесь не подхватить насморка, если остановитесь в «Lung’Arno», как все порядочные люди: Что же до Рима, я решительно не вправе давать Вам советы, ибо сам не был там уже очень давно. Порекомендую лишь две вещи: прежде всего не выходить из дома на закате солнца, ибо в этот час можно мигом схватить лихорадку. А в собор Святого Петра пусть Вас отвезут за четверть часа до начала «Angelus» 2, и там Вам надо переждать, покуда уляжется странная сырость, появляющаяся в этот час в воздухе. Впрочем, ничто не настраивает так на мечтательный лад, как громадная эта церковь на склоне дня. Она, право же, прекрасна, если пе рассматривать ее пристально и в деталях. Когда будете там, думайте обо мне. Второй мой совет заключается в следующем: если выдастся дождливый день, употребите его на то, чтобы поехать в катакомбы. А оказавшись внутри, войдите в один из узких проходов, выходящих на подземные улицы, погасите свечу и останьтесь одна на три или четыре минуты. Вы опишете мне, какие Вас охватят чувства. Я с удовольствием проделал бы этот опыт вместе с Вами, но тогда ощущения у Вас могут возникнуть несколько иные. В Риме мне никогда не удавалось увидеть то, что я заранее намечал, ибо на каждом углу вас подстерегает там какая-нибудь неожиданность, и великое счастье — отдаться на волю этим случайностям. Кроме того хочу предостеречь Вас от слишком усердного посещения дворцов — достоинства их по большей части преувеличены. Если говорить о-предметах искусства, все внимание свое сосредоточьте на фресках, а уж что касается природы в сочетании с искусством, превосходных видов там хватает. Рекомендую полюбоваться видом Рима и окрестностей со Святого Петра ин Монторио 3. И не забудьте посмотреть прекраснейшую фреску с изображением Ватикана. Непременно попросите показать Вам Капитолийскую волчицу — символ республики, хранящую на себе след молнии, ударившей в нее во времена Цицерона. А это было не вчера. И поверьте, Вам не удастся увидеть и сотой доли того, что надо бы увидеть за то короткое время, какое Вы можете употребить на это путешествие; только жалеть о том, право, не стоит. Вы сохраните неизгладимое впечатление от целого, которое стоит куда больше, нежели множество мелких воспоминаний о деталях... Я чувствую себя неизмеримо лучше и горько сожалею о Вашем отъезде. Впрочем, вслед за сестрою Вашей я повторю, что Вы были правы, воспользовавшись возможностью повидать Рим. Остается лишь денежный вопрос, о котором я прошу Вас не забывать. Надеюсь, что кое-когда Вы об этом задумываетесь. Нет на свете таких красивых мест, где бы я не пожалел о том, что в воспоминаниях не смогу Потом связать их с Вами. Прощайте, друг любезный; пишите почаще — хотя бы несколько строк, веселитесь и возвращайтесь к нам в добром вдравии. Когда я узнаю, что Вы уже в Риме, я дам Вам некоторые поручения. Еще раз прощайте.

263

Париж, 20 мая 1863.

Любезный друг мой, пишу Вам, хотя у меня чудовищный грипп. Вот уже две недели я кашляю по ночам, вместо того чтобы спать, и мучаюсь приступами удушья. Единственное спасение — настойка опия, но от нее у меня болит голова и желудок, что не менее мучительно, чем кашель и удушье. Словом, я чувствую себя слабым и avilito * — отправляюсь ко всем чертям вместе со своим здоровьем. Желаю, чтобы с Вами не случилось ничего подобного. Кажется, я говорил, что надобно очень остерегаться сырости, которая в тех краях, где Вы теперь находитесь, всегда появляется на закате солнца. Старайтесь одеваться так, чтобы Вам никогда не было зябко,— пусть лучше будет слишком жарко. Я завидую, что Вы находитесь в этом прекраснейшем краю, где все проникнуто мягкой и приятной меланхолией, которая с удовольствием вспоминается потому но мне бы хотелось, чтобы для сравнения Вы съездили на недельку в Неаполь. Я не знаю другого более забавного и внезапного перехода — точно из одного мира в другой. При этом возникает такое чувство, словно после трагедии попадаешь на комедию и спать отправляешься еще во власти шутовских затей. Не знаю, стала ли лучше кухня во владениях Его Святейшества. В мое время еда там была мерзейшая, тогда как 6 Неаполе можно было жить. Вполне вероятно, что политические революции уровняли обе кухни, и такую лакомку, как Вы, не удовлетворит теперь ни та, ни другая. Мы же тут питаемся историями, случившимися или приписываемыми госпоже де Шерсиньи) Верно одно: она буйно помешанная. Она бьет слуг, лепит пощечины, раздает тумаки и спит с несколькими юными прощелыгами одновременно. Англомания у нее до-ходит до того, что она пьет brandy and water *, иначе говоря, наливает много-много первого и чуть-чуть второго. На одном из вечеров она представила президенту Троплону2 юнца, который в тот день нес при нещ вахту, со словами: «Господин президент, я привела Вам моего darling'». Г. Троплон на это ответил, что он счастлив познакомиться с г. Милёнком. Словом, если все, что мне рассказывали о нравах львиц нынешнего сезона, верно, следует опасаться весьма скорого конца света. А уж обо всем, что происходит в Париже между юными представителями и представительницами поколения, которому суждено хоронить нас, я и вовсе не осмеливаюсь вам рассказывать.

Хотел бы я надеяться, что Вы расскажете какие-нибудь истории или хотя бы поделитесь со мною своими впечатлениями. Мне всегда приятно знать, как понравилась Вам та или иная вещь. Напомните показать Вам в Помпеях статую, у ног которой, как утверждают, убили Цезаря; если же Вы набредете на лавку некоего Кадеса, торгующего поддельными древностями и изделиями гончаров, купите у него для меня гемму из какого-нибудь красивого камня. А если Вы проедете через Чивита-Веккья, зайдите к антикварному торговцу по имени Буччи*3, передайте ему от меня привет и поблагодарите за гипс Бейля, который он прислал мне. У него Вы за гроши купите черные этрусские вазы, камни с печатками и пр. А из этих черных ваз Вы можете составить прелестное украшение для камина. Прощайте, друг любезный; будьте здоровы и вспоминайте кое-когда обо мне.

264

Париж, пятница, 12 июня 1863.

Любезный друг мой, с большим удовольствием я узнал о возвращении Вашем во Францию и с еще большим удовольствием узнал о Вашем намерении вскоре вернуться в Париж. Сдается мне, что Вы пустили в ход Ваши неотразимые чары, если Вам удалось так попользоваться беднягою Буччи. А когда бы я дал Вам, как намеревался, письмо к нему, Вы унесли бы всю его лавку, даже не прибегая к помощи Ваших обыкновенных уловок. В общем-то Буччи — достойнейший человек, хранящий культ Бейля, для которого он был единственной поддержкой во времена изгнания того в Чивита-Веккья. Еще лучше было бы, когда бы Вы навели его на разговоры о папском правительстве. И если бы он оказал- * ся с Вами столь же искренен, сколь был галантен. Вы узнали бы от него-больше, нежели от всех послов, какие только есть в Риме. Впрочем, вся сила и тонкость этих сведений заключается в том, что он рассказывает-о вещах, которые Вам, надеюсь, и так известны...

21-го я уезжаю в Фонтенбло1, что, возможно, помешает мне поехать в конце месяца в Англию, как я собирался. В Фонтенбло я пробуду до 5 июля, иными словами, до конца пребывания там двора. Полагаю, что Вы возвратитесь на будущей неделе и до отъезда мы успеем увидеться. Надеюсь, что сие обстоятельство заставит Вас поторопиться, если желания Ваши сходны с моими. Вы ничего не пишете о Вашем здоровье. Потому я думаю, что хоть папская кухня и дурна, Вы вернетесь свежая и цветущая. Я почти все время в большей или меньшей степени грипповал и, по обыкновению, задыхался вовсю. А пребывание в Фонтенбло, вероятно, и вовсе меня прикончит. Потом скажу Вам, почему я не попытался отклонить эту честь.

Нынче летом я намереваюсь предпринять небольшое путешествие в Германию с тем, чтобы поглядеть на мюнхенские пропилеи, работы друга моего г. Кленце 2, а также полечиться на водах, какие мне советуют^ хотя я в них не особенно верю. Не привык я чувствовать себя больным и потому страстно желаю вылечиться, чтобы не жалеть потом, что не испробовал всех возможностей.

Вы, верно, не осмелились читать «Мадемуазель де ля Кинтини»3, покуда находились на святой земле. Это весьма посредственно. Там есть одна только неплохая сцена. Вообще по части романов я не знаю ничего нового, что было бы достойно Вашего гнева. «Хмельницкий» подошел к пятой главе, которую я теперь и выправляю, и она еще не последняя. Я дам Вам корректурные листы, если Вы захотите и сможете читать их невыправленными. Прощайте, друг любезный; мне бы очень хотелось, чтобы Вы решились наконец сесть в дилижанс.

265

Замок Фонтенбло, четверг, 2 июля 1863.

Любезный друг мой, мне хотелось ответить раньше на Ваше письмо, которое обрадовало меня несказанно, но досуга у нас тут совсем не бывает, и дни проносятся с необыкновенной быстротою — мы и сами не замечаем, как. Основными и главными занятиями нашими являются питье, еда и сон. В двух первых я преуспеваю, зато третье не дается мне нипочем. Разумеется, нелегко заснуть после того, как проведешь три или четыре часа в лосинах, посидишь на веслах во время прогулок по озеру и заработаешь после них чудовищный кашель. Общество у нас здесь подобралось довольно приятное и, как мне кажется, не такое официозное, как бывает обыкновенно, что, разумеется, всячески способствует сердечному согласию между гостями. Время от времени мы совершаем пешие прогулки по лесу, пообедав перед тем прямо на траве, точно шляпники с улицы Сен-Дени.

Третьего дня сюда привезли несколько громадных ящиков от Его Величества Ту-Дука \ кохинхинского императора. В одном из дворов их вскрыли. В больших ящиках помещались ящики поменьше, выкрашенные в красное с золотом и облепленные большущими тараканами. Когда вскрыли первый ящик, в нем оказались два сильно пожелтевших ело-новьих бивня и два носорожьих рога, а также пакет заплесневелой корицы. Запах от всего этого исходил непостижимый — сочетание прогорклого масла и тухлой рыбы. В другом ящике лежало множество штук различной материи, очень узкой, напоминающей газ, всяческих, но препротивных цветов; все отрезы оказались в той или иной степени испачканы, да к тому же кое-где тронуты плесенью. Обещаны были золотые медали, но они так и не нашлись, оставшись, вероятно, в Кохинхине. Так что* великий император Ту-Дук оказался большим мошенником.