Чтение онлайн

Прощайте, любезный друг мой; доброго Вам здоровья и берегите себя!

235

Париж, 21 марта <1861>,

Друг мой любезнейший, благодарю Вас за письмо. Возвратившись в Париж, я оказался словно бы среди дикого зверья. Начать хотя бы с нашего представления в Сенате как говаривал г. Журдеп2, никогда в жизни мне не приходилось слышать столько глупостей. Каждый держал за пазухою речь, которая так и просилась наружу. Пример как всегда заразителен, и я произнес свой speech вслед за г. Робером Уде-ном, без всякой подготовки, точно у меня есть на то природный дар. Поначалу боялся я ужасно, но потом взял себя в руки, вспомнив, что передо мною сидит всего лишь две сотни глупцов, поэтому волноваться мне решительно нечего. В результате г. Валевский3, которому я предлагал выделить значительный бюджет, обидевшись на мои добрые слова о его предшественнике \ храбро, объявил, что голосует против моего предложения. Г. Троплон, рядом с которым я сидел, как и положено секретарю 5, высказал мне шепотом свои соболезнования; я же ответил, что непьющего министра напиться не заставишь. Слова мои не преминули тотчас передать г. Валевскому, который, решив, что это эпиграмма, кланяется со мною теперь чрезвычайно холодно; я, однако ж, несмотря ни на что, продолжаю гнуть свою линию.

Второй докукою в последние дни стали для меня официальные и прочие ужины в городе, на которых подают все ту же рыбу^ то же филе, тех же омаров и пр. и где бывают одни и те же люди, всякий раз одинаково скучные.

Но самое докучливое из всего — это взрыв католицизма. Вы и вообразить себе не можете, в каком крайнем раздражении находятся нынче католики. Из-за любого пустяка Вам готовы глаза выцарапать — к примеру, если Вы их не закатываете, когда , речь заходит о святом мученике 6, или если Вы спрашиваете, да к тому же без всякого умысла, как это сделал я, кого же все-таки мучали.

Я умудрился устроить себе и еще одну неприятность, выразив удивление тем, что королева Неаполитанская согласилась позировать фотографу, стоя среди винных бочек. Мои слова преукрасили, и вышла глупость, превосходящая все, что Вы можете себе вообразить.

А как-то вечером одна дама спросила меня, видел ли я австрийскую императрицу. Я ответил, что она показалась мне очаровательной. «Ах! Значит она — совершенство!» — «Да нет, черты ее лица неправильны, но это пожалуй приятнее, чем если бы они были классическими».— «Ах, вот как, сударь, значит она для Вас — воплощение красоты! Слезы застилают глаза от восторга!» Вот Вам современное общество. Потому я и бегу от него, как от чумы. И куда подевался прежний французский свет?!

Последняя же неприятность, да притом грандиозная, связана с представлением «Тангейзера»7. Одни утверждали, будто парижская постановка была оговорена одним из тайных пунктов договора в Виллафран-! ке; другие же — будто, присылая нам Вагнера, нас вынуждают восхищаться Берлиозом. Нельзя, однако ж, не признать, что музыка эта весьма необычна. Мне представляется, что я мог бы завтра же написать что-нибудь подобное, слушая, как мой кот разгуливает по клавиатуре рояля. Спектакль был любопытен чрезвычайно. Княгиня Меттерних* делала над собою чудовищные усилия, дабы выказать понимание и вызвать аплодисменты, которые никто не поддерживал. Все зевалц, стараясь прежде всего сделать вид, будто могут разгадать сию загадку без ключа. Под ложею госпожи де Меттерних говорили, что австрийцы берут реванш за Сольферино. И добавляли, что речитативы смертельно скучны, а арии изнурительны. Вот и попробуйте понять. Мне кажется, что Ваша арабская музыка должна как следует подготовить Вас к этому адскому шабашу. Провал чудовищный! Обер 9 говорит, что это — тот же Берлиоз, только без мелодии.

Погода у нас ужасающая: ветер, дождь, снег и мороз; изредка выглядывает солнце, да и то на несколько минут. Море, кажется, бурлит все время, и я рад, что Вы возвращаетесь не теперь.

Говорил ли я Вам, что познакомился с г. Бланшаром 10, который собирается обосноваться на улице Гренель? Он показал мне премилые акварели — русские и азиатские сцены, которые я нашел весьма характерными и исполненными таланта и вдохновения.

Я хотел бы Вас позабавить новостями, но не нахожу ничего, что стоило бы отправлять за море. Папа, по убеждению моему, месяца через два уйдет, и либо там мы его и добьем, либо он сговорится с пьемонтцами, но так, как нынче, продолжаться не может. Верующие поднимают истошный крик, однако ж народ и потомственная буржуазия настроены против папы. Я надеюсь и верю, что Исидор и разделяет эти чувства.

Возможно, мне придется отправиться на несколько дней в поездку по югу с бывшим моим министром 12 и провести там скучнейшие пасхальные дни. Вы ничего не пишете ни о Вашем здоровье, ни о цвете лица. *Со здоровьем, кажется, у Вас все благополучно, а что до остального — боюсь, не слишком ли Вы загорели.

Прощайте, любезный друг. От души благодарю Вас за джебиру. Возвращайтесь в добром здравии; пополневшая Вы приедете или худенькая, обещаю Вас признать.

Целую Вас очень нежно.

236

Париж, 2 апреля 1861.

Любезный друг мой, пропутешествовав всю страстную неделю *, я валюсь с ног от усталости после бессонной и чудовищно холодной ночи. Держу в руках Ваше письмо и от души радуюсь тому, что Вы уже по

эту сторону моря2.....................

Последние две недели я чувствую себя довольно сносно. Мне прописали приятнейшее лекарство против болей в желудке. Называется оно «Эфирные жемчужины». Это — крохотные пилюли, неизвестно пз чего

приготовленные, прозрачные и содержащие в себе жидкий эфир. Вы глотаете их, и через секунду они разрываются в желудке, выпуская свое содержимое. Ощущение при этом возникает весьма странное и приятное. Рекомендую их как успокоительное, если когда-нибудь у Вас возникнет в том надобность.

Вам, наверное, грустно было смотреть на зимние пейзажи центральной Франции — особенно после Африки. Когда я возвращаюсь из Канн, меня всегда ужасает вид голых деревьев и сырой, мертвой земли. С замиранием сердца ожидаю Вашу джебиру. Если она расшита так же искусно, как и кисет, который Вы мне прислали, это должно быть нечто восхитительное. Надеюсь, Вы привезли себе множество костюмов и очаровательных безделок к все это мне покажете.

Не знаю, столь ли ревностны католики у Вас в <Невере>, сколь у нас в Париже. Одно верно — бывать в салонах нынче стало совсем нестерпимо. Мало того, что завзятые святоши сделались раздражительными донельзя, но ж все бывшие вольтерианцы из политической оппозиции превратились в папистов. Утешает же меня то, что кое-кто и& них почитает для себя обязательным ходить к мессе и, разумеется, изрядно там скучает. Прежний профессор мой, г. Кузен3, который никогда ранее не называл папу иначе, как епископ Римский, переменил нынче свои убеждения и не пропускает ни единой мессы. Говорят даже, что г. Тьер сделался верующим, но я мало в это верю, ибо всегда питал к нему слабость.

Я понимаю, что покамест Вы не можете сказать, даже приблизительно, когда возвратитесь в Париж, однако ж предупредите меня, как только будете знать поточнее. Я пробуду тут все время, пока длится сессия, по обычному адресу. .....................

Напишите, друг любезный, как Вы себя чувствуете после всех тягот и горестей, пережитых Вами на суше и на море. Прощайте; доброго Вам здоровья и давайте о себе знать поскорее и почаще ........

237

Париж, среда, 24 апреля Л861.

Я занимаюсь теперь историей одного казака \ бандита и бунтаря XVII века, по -имени Стенька Разин, которого казнили в Москве страшной казнью, после тог©, как он повесил и утэпил бессчетное множество бояр, варварски обходясь, к тому же, с их женами. Я пришлю Вам сие сочинение, лишь только оно будет готово, если вообще мне когда-нибудь удастся довести его да конца. Прощайте, друг любезный; давайте знать

о себе. . .............с...........

Жизнь я веду необыкновенно беспокойную и вместе с тем тоскливую, занимаюсь делами Акадешш и петицией госпожи Либри.......

238

Париж, 1<#> мая 1861.

Любезный друг мой, последние несколько дней я был так занят, что все откладывал написать Вам. А как хотелось бы, чтобы теперь Вы, в свою очередь, ко мне приехали. Даже в самую эту минуту я весь во власти сельди \ которую булоньские тюлени породили нам на погибель, и ожидаю маронитов 2, дабы с нею покончить. Короче говоря, в почтенном заведении нашем идут яростнейшие споры о сельди, и существует угроза, что мы будем заседать каждый день. Впрочем, надеюсь, долго это не продлится. Работаю я ночи напролет и имею удовольствие присутствовать при пытках, каким подвергают моего героя3. Видите, я уже близок к концу. Вышло длинно, не слишком занимательно и очень страшно. Я дам Вам почитать, когда сие будет напечатано. Что Вы думаете о Маколее4? Так же ли хорошо это, как было поначалу?