Чтение онлайн

Шлем всем Вам наши сердечные мысли.

Р[ерих]

30 ноября 1935 г.

МЕМОРАНДУМ[451]

Среди доказательств моего официального постоянного участия в работе Мастер-Института Объединенных Искусств вспомните официальный ежегодный отчет Мастер-Института от 1 июля 1934 года по 30 июня 1935 года. Этот отчет был утвержден на заседании правления, и все его положения были приняты. Так среди руководителей Инстиута было указано имя Николая Рериха как президента-основателя. Следовательно, уже после всех реорганизаций в июне 1935 года мои полномочия в Мастер-Институте Объединенных Искусств были подтверждены. Тот же самый отчет был, конечно же, предоставлен на рассмотрение и в Олбани.

Р[ерих]

160

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант и М. Лихтману

1 декабря 1935 г. [Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

Дорогие Зин[а], Фран[сис] и Мор[ис],

Посылаем для Вас эти мои мысли, примите их к сердцу. И написаны они сердцем.

К сообщению моему от 29 ноября должен прибавить следующее. Прилагаю при сем копию телеграммы, только что полученной. Известили Вас следующей телеграммой, копия также прилагается. Обращаю внимание, что обе телеграммы за подписью «Хорш» были посланы в один день. С тою только разницею, что первая была послана Л. С. О. (скоро), а вторая, при сем приложенная, ДЛТ (медленно). Ожидаем, что посоветуют юристы по поводу первой телеграммы. Теперь же еще раз суммирую мою твердую убежденность по поводу происходящего.

1. Твердо знаю, что экспедиционные суммы не подлежат налогам. Так было не только во всех прошлых экспедициях, но вполне подтверждается и теперь от Департ[амента] Агрикультуры, указавшего нам, что налогу подлежит лишь жалованье, но не экспедиционные все суммы. Все эти указания, конечно, в письменном виде. Всем Вам известно, что наша экспедиция задумывалась нами очень давно, еще в бытность в России, чему свидетельствуют многие мои картины и темы писаний. Уже из Лондона в 1920 году мы предполагали осуществить эту экспедицию, но за отсутствием достаточных экспедиционных средств это было невозможно. Также всем Вам известно, что все средства, полученные от наших Учреждений, полностью были положены на осуществление экспедиции. Никакого жалованья я не получал, и средства шли исключительно на содержание свыше пятилетней экспедиции. Никто не может сказать, что я утаивал где-либо средства своекорыстно. Каждому, знакомому с бюджетами других, более коротких экспедиций, известны расходы, с ними неразрывно связанные.

2. По приезде в Дарджилинг в июне 1928 года мы узнали, что, как выражался сам Хорш, для нас приготовлен подарок. Из письма его видны не только его оценка, но и воодушевление граждан Америки моими трудами. Этот подарок, как называл г-н Хорш, был мною употреблен на продолжение и окончание экспедиции. Уже из него мы платили через полковника Бейли тибетскому правительству за предоставление каравана. Из него же был оплачен «Канжур» и «Танжур»[452], отданный в Библиотеку Музея, из него же были произведены расчеты со служащими экспедиции с выдачей им на обратный путь и прочие неминуемые связанные расходы. Затем, согласно предложению Совета Трэстис Музея, были произведены все подготовительные работы по учреждению Института Научных[453] Исследований[454]1. Эти подготовления вызывали значительные разъезды и ознакомления, которые приходилось оплачивать. Затем мною был пожертвован для Института один акр с двумя строениями. В это же время составлялись и научные труды по поводу экспедиции. Продолжительность экспедиции лишь доказывает, что и расходы по ней в течение целого ряда лет были немалые. При этом, находясь продолжительные промежутки времени в местностях диких, отрезанных от сообщений, мы были во власти местных условий и должны были подчиняться существующим обстоятельствам. Гибель всего каравана и пяти человек персонала на высотах Тибета были достаточно упомянуты в наших печатных трудах. Необходимость местных подарков также общеизвестна. Но, несмотря на все трудности и опасности, мы совершали полезную для Америки и науки работу.

3. Лишь какая-то необъяснимая злонамеренность может вводить правительство Ам[ерики] в заблуждение, представляя в ложном виде все наши труды. Думаю, что не было такого случая, чтобы человек, положивший все на пользу общественную, был бы преследуем за время нахождения в диких пустынях Тибета. После этого я дважды был в Америке в полном доверии, что Хорш, имевший мою полную доверенность, сделал все так, как следует по закону, представив правительству справедливые доводы, в чем из его слов я был вполне убежден. Иначе к чему же он имел полную доверенность и все время выполнял формальности внесения налогов? Значит, мы имеем дело не только со злоупотреблением доверия, но с чем-то давно задуманным. Свидетельством этого служат многочисленнейшие письма, рапорты самого г-на Хорша, где он в самых громких выражениях восхваляет мою самоотверженную общественную работу.

Отправляясь в многотрудную экспедицию, я полагал, что г-н Хорш, принявший на себя все финансовое заведование, в том числе и заведовавший справедливым внесением налогов, если таковые из чего-либо истекали, должен был добросовестно исполнить эту принятую на себя задачу. Я не гражданин Америки и даже не резидент ввиду моих отсутствий по научным и художественным работам. Полагаю, что гражданам Америки, принимающим на себя доверенность, следует знать законы страны. А теперь мы видим, что по прецеденту теперешней экспедиции экспедиционные расходы действительно, как я и знал ранее, не подлежат налогу. Налоговый департамент, даже не известив меня о размерах предполагаемых им сумм, накладывает лиин на мои картины в Америке. В истории Искусств этот эпизод остается показательным. Уже в 1906 году с аукциона было продано в Америке 800 русских картин за небольшой долг устроителя выставки таможне. Среди этих 800 распроданных картин было 75 моих, оценку которых можно найти в монографиях. Тогда я работал для России, теперь же я работал для Америки, и результаты этих художественных и научных работ широко известны миру. Итак, наложенный лиин, вероятно, является особым выражением признательности страны, которой я принес свой опыт, умение, способности. Из моих малых средств сколько мог я уделял во славу Америки, а качество моих картин, казалось бы, достаточно оценено. Итак, после пятнадцати лет моей самоотверженной и трудолюбивой работы на пользу Америки Америка хочет так своеобразно отпраздновать это пятнадцатилетие. Но все же верю в справедливость. Верю, что найдутся люди, которые, вникнув во все обстоятельства этого дела, во имя истины по достоинству Америки поступят справедливо.

4. Передо мною лежит письмо Хорша от июня 1928 года, в нем он посылает мне тысячу поцелуев. Неужели все это были Иудины поцелуи? В письмах от июня того года ничего не говорится о каких-либо налогах, и ничего по этому поводу не спрашивается. Между тем Вы знаете, что налоги вносятся ранней весною, поэтому, вполне естественно, я должен был предполагать, что этот вопрос вполне урегулирован. Он меня извещает о сумме денег, находящейся на моем счету. Разве не должен я предполагать, что эта сумма, уже вполне безусловная, очищенная от налогов, если таковые вообще предполагались? Передо мною лежит и официальная за подписью Хорша бумага, утверждающая, что экспедиция продолжалась до 1929 года, — значит, суммы 1928 года также были расходованы на нужды и на окончания экспедиции, как сказано в этом письме выше. Передо мною лежит множество писем Хорша с необычайнейшими восхвалениями трудов экспедиции, моих работ и заботами о здоровье Е. И. Имея такие документы, собственноручно им написанные, мог ли я предполагать, что после всех этих излияний дружбы и преданности Хорш сознательно будет пытаться подвести меня? Вы знаете, как заботливо отношусь я к исполнению законов, почему, не будучи осведомленным об американском законодательстве, я и дал полную доверенность Хоршу — америк[анскому] гражданину, в распоряжении которого всегда находились и адвокаты, и бухгалтеры. Совершаемое им сейчас злоупотребление доверенностью — моим глубоким доверием — есть великое человеконенавистничество. Печально убеждаться, что человек произносил столько высоких слов в то время, когда сердце его все же было закореневше в своекорыстии и предательстве. Нам доподлинно известно, что во время краха 1929–30 годов многие даже очень крупные деятели, потеряв средства, неожиданно не могли платить их деловой налог. Правительство приняло во внимание это положение и создало для них особые условия, придя широко навстречу сложившимся обстоятельствам. Это были просто деловые соображения. В нашем же случае дело имеется с культурными трудами, в которых для пользы Америки даже сама жизнь подвергалась опасности, и вдруг именно в этом случае Деп[артамент] налогов поступает так холодно, даже не спрашивая ни о каких привходящих обстоятельствах. История будет знать, как в то время, когда мы физически погибали на морозных высотах Тибета, — именно в то самое время, как теперь оказывается, мы совершали проступок против Америки. Это простое фактическое соображение настолько чудовищно, что даже не укладывается в мышлении. Хочется сказать себе: тут что-то не так, и, конечно, прежде всего налоговый департамент введен в заблуждение злоумышленниками, предателем, держащим мою доверенность с 1923 года. Не могу допустить, чтобы правительство, и в частности налоговый департамент, могли бы быть несправедливы и не принимать в соображение обстоятельств, которые, казалось бы, так ясны для каждого. Только подумать: ведь мы даже не знаем, из каких именно цифр складываются сорок восемь тысяч, помянутые в телеграмме. Значит, кто-то эти 48 тысяч какими-то махинациями сложил, умолчав, что эти деньги из себя в сущности представляли, на какие цели они были расходованы. Повторяю, экспедиции не платят налогов с экспедиционных денег. Разве Андрюс, когда он собрал сотни тысяч на экспедицию, разве он заплатил половину их как налоги? Ведь нигде же это не делается. Значит, в нашем случае злобная предательская воля пытается ввести налоговый департ[амент] в заблуждение. Юристам это положение вещей должно броситься в глаза и вызвать справедливый отпор. Да будет!

5. Посылаю Вам Знамя Мира — как видите, оно одно из тех, которые были получены мною еще в Нью-Йорке. Пусть оно висит в директорской комнате Школы. Я никак не мог предположить, что в Школе не было этого нашего Знака, но Фр[ансис] пишет, что она не могла достать Знамя от г-жи Хорш. Если мы хотим, чтобы во всех Школах был бы Знак, напоминающий о необходимости охранения культурных ценностей, то тем паче он должен находиться в пределах нашей Школы. Рад слышать из Ваших писем, что ученики Кеттнера сняли целый дом и преуспевают вместе с ним — со своим Учителем. Передайте им мой привет — ведь наша дружба не должна нарушаться. Рад слышать, что и у Греб[енщиковых] дела, по-видимому, налаживаются. Приветствую и их, ведь там Радонега и Часовня Священного Воеводы[455]. Рад слышать и о преуспеянии Завадских, в свое время мы им чистосердечно помогали и всегда храним к ним доброе чувство. Приветствуйте их и Ниночку — она такая хорошая душа. Сердечно будем приветствовать всех на путях Культуры. Преоборем всякие предательства. Шлем Вам сердечные мысли — духом с Вами.

Р[ерих]

Очень просим подробно описать нам, как происходила формальность нашего условного, временного отказа от Трэстишипа. Думается, что лишь доверенный мог подписать наше согласие на такую временную замену. Если для меня мог это подписать Л. Х[орш], в силу полной моей доверенности, то спрашивается, кто же мог это сделать для Е. И.? Нужно возможно полнее восстановить в памяти все эти обстоятельства, ибо мы их не знаем, в минутсах они не описаны, и Вы являетесь единственными свидетелями происходившего. Так же точно Вы знаете и можете свидетельствовать, что средства я полагал на экспедицию, не считая их никогда личными. Из прилагаемой копии явствует, что экспедиция продолжалась до 1929 года, была от Музея на средства американские. Итак, правдиво и точно припоминайте все, что должно быть свидетельствовано во имя справедливости.

Письмо Хорш о Вейсе само по себе не вызывает никаких осложнений, но злая воля, конечно, решительно из всего может делать злоумышления. Если, как сообщает Фр[ансис], г-жа Хорш в Филад[ельфии] говорила о том, что я менял фамилию сотрудников и заставлял их переходить в другие вероисповедания, после такой наивно-наглой лжи, конечно, всюду можно ожидать всего. Если Давид просмотрел это письмо с чисто местной юридической стороны, то к нему нечего добавить, а впрочем, вероятно, оно уже давно послано, ибо обстоятельства не будут ждать шесть или семь недель. Ждем Вашей телеграммы об адвокатах, ибо совершенно ясно, что пришло время действовать исключительно адвокатским путем.

На днях посылаем по адресу Фосдика танку «КОЛЕСО ЖИЗНИ» для Меррита. Пусть Франсис передаст Мерриту ее от моего имени и пусть скажет, что этот сюжет очень трудно находим. Нам не нравится материя вокруг танки, но она тоже тибетской работы — если Меррит хочет, он может отрезать синюю материю и вставить в узенькую черную раму, как это делается, например, в Музее Гюмэ[456] в Париже. Очень ценю дружбу Меррита и шлю ему мой сердечный привет.

161

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант и М. Лихтману