Чтение онлайн

Родная Р[адна],

Еще раз от всего сердца благодарим Вас за все, касаемое Флор[ентины]. Вы правы, что все эти обстоятельства нужно оставлять исключительно для внутреннего сведения. Понимаем Вашу телеграмму о желательности получения тем же путем, как и предыдущий парсель[483]. Так и сделаем. Но Вы знаете, что для этого способа возможен только известный размер, почему и посылаем максимум этой величины. Также для удобства посылаем без обрамления, ведь такие простенькие рамы, как Вы уже две имеете, можно сделать на месте. Потому-то и запросили их цену. Посылаем на Инге, но передать Флор[ентине] их нужно уже в рамках под стеклом. Без рамок не следует и показывать. Стоимость рамок, конечно, мы немедленно переведем из получения от Флор[ентины]. Стоимость этих вещей по триста пятьдесят дол[ларов], но для Флор[ентины] или ближайших хороших людей можно и двести пятьдесят — это уже крайнее, соответственно всему ранее бывшему. По прилагаемому списку Вы видите, что эта собственность Мэри представляет из себя как бы связную показательную сюиту. Конечно, вещи могут быть и разрознены. Но, во всяком случае, в списке они показаны приблизительно в том порядке, как им выгоднее быть по соседству. Как только получим от Эвелин телеграмму с ценою рамок, мы немедленно телеграфируем ей, прося их сейчас же заказать со стеклами, ибо сама посылка пойдет медленной почтой и ко времени прибытия рамки уже могут быть готовы. Счет будет написан на десять тысяч, хотя цена четырнадцать с половиной. Но Вы объясните Флор[ентине], что это делается из дружбы к ней. Вполне с Вами согласны, что небольшой размер легче поддается реализации. Кроме того, и самой Флор[ентине] показательнее иметь сорок, нежели две больших или четыре средних. Ведь с обычной стоимостью она знакома. Кроме сорока найдете еще две. Назначение их такое: одну из них Флор[ентина] может выбрать себе на память, о чем ей уже и писалось ранее. Другую же по Вашему общему выбору может быть полезно сохранить для Стоу. На месте Вам виднее. Если Вы решите, что для него это хорошо, то известите нас об этом. Я пришлю об этом письмо для него, которое вместе с вещью и передадите. Конечно, нет надобности говорить Флор[ентине], что для удобства вещи посылались как листы. Пусть она их получит в обрамлении, со стеклами, имея полное впечатление. Конечно, обо всех деталях Вы посоветуетесь с Эвелин. Будем надеяться, что в пути не произойдут какие-то особые ливни. Но, по-видимому, парсель дошел вполне благополучно. Действительно, этим путем можно обойтись без особых хлопот. Кроме того, путь прямо на фарму, думается, гораздо спокойнее, без хлопотни больших городов. Словом, Вы-то понимаете, насколько желательно все делать проще и целесообразнее. Еще раз сердечное спасибо за все. Понимаем Ваше соображение, чтобы никаких лишних разговоров не происходило. Вообще, столько существует умышленного и неумышленного извращения, что всякая осмотрительность более чем уместна. Например, в газетной вырезке о кощунстве так многое извращено, что, думается, кое-что, может быть, было сделано даже умышленно в самой газете. Так, например, сообщение о владении всеми шэрами совершенно не отвечает истине, ибо весь смысл в том, что они были лишь на сохранении. Вообще, эта газета, поместившая перевод письма нинкомпупа, находится под подозрением.

Очень интересуемся, какой назначен реф[ери]. Ведь от его морально-человечных качеств зависит очень многое — если не все. Ваши сведения о Флор[ентине] пришли в самую крайнюю минуту. Иначе к первому числу уже нельзя было бы выполнить обязательств. Конечно, очень обидно, что приходится иметь одно такое большое обязательство, но действия злоумышленников не позволяют сейчас менять положение вещей. Глубоко понимаем, как Вас возмутило произведенное кощунство. Ведь элемент кощунства и святотатства несомненен. Тут не может быть разговора о той или иной вере. Тут выявляется полнейший атеизм вообще и полное бесчеловеческое бездушие. Понимаем, насколько действия преступников навредили положению вещей в Школе. Страшно подумать, сколько непоправимого вреда нанесено. Мы понимаем, что теперь Школа должна начать сезон, и какое-либо новое вторжение было бы еще более злейшим вандализмом. Конечно, к осени съедутся Комитеты, алумни, всякие дружеские организации, и в случае чего можно апеллировать к общественному мнению. Все происходящие вандализмы, кощунства и тому подобные мерзкие действия именно должны прежде всего потрясать общественное мнение. Видим, какую глубину терпения, осмотрительности и зоркости Вам приходится применять. Шлем Вам, родная наша, самые сердечные мысли.

Всегда с Вами,

Р[ерих]

149

Н. К. Рерих, Е. И. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

24 августа 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 94

Дорогие З[ина], Фр[ансис], Амр[ида] и М[орис], хотя Ваша воздушная почта опять не дошла и объявлено о размытых путях — уже третий день идет проливной дождь — но все же шлем Вам краткую весточку — может быть, она дойдет как раз к началу разбора рефери. Продолжает заботить нас Указание о возможности появления лжесвидетелей. Помимо всяких служащих в доме злоумышленники могут найти и других нинкомпупов. Ознакомили ли Вы адвокатов с биографиями их приспешников — нинкомпупов? Ведь все эти нинкомпупы — бывшие люди[484]. Каждый из них по разным причинам должен был покинуть свои прежние занятия, и адвокаты непременно должны знать это. Давали ли Вы читать Миллеру мои статьи, в которых я так хорошо отзываюсь об Америке? И эту сторону полного доброжелательства адвокаты должны твердо знать. Мы шли к Америке с открытым сердцем, принесли весь наш опыт, и знание, и творчество и сейчас смотрим на Америку как лучшие друзья. Конечно, всю клевету и наносимый огромный ущерб мы не относим к стране, но локализуем около одной зловредной группы. Мы до сих пор не знаем, какие же причины [у остальных], кроме трио, так действовать. В преступлениях трио — там все ясно: и кража, и кощунство — все направлено, чтобы показать, насколько они хотят оскорбить все великие Основы. Для нас особенно показательно последнее оскорбление часовни — этим злоумышленники показали, Кому они объявили войну. Дело не в том, что вынесено несколько икон, но смысл кощунства был в том, чтобы показать свое враждебное отношение к этому освященному месту. Ведь не в разноверии дело, но именно в явном желании произвести кощунство. Может быть, кто-то посторонний и не оценит случившегося в полной мере, но Вам-то всем, знающим все основы, должна быть вполне ясна неслыханная преступность этих деяний. Какова же была мера лицемерия трех преступников, когда они будто бы негодовали о всяких совершавшихся вандализмах и произносили лицемернейшие речи в защиту культурных сокровищ! Какова же должна быть природная грубость и подлость, чтобы после стольких лет приобщения к основам, к утонченному мышлению, к высшей культуре они сразу могли бы скинуть, как невместное им одеяние, все культурное, все священное, все прекрасное! Жалкие и презренные существа! Если Леви хотел вернуть вложенный им в дела капитал, то разве такими преступными деяниями можно достичь успеха? Неужели же и все происходящее в мире не заставляет этих преступников задуматься! На днях даже в местных английских газетах мы читали об Армагеддоне. Даже в самых, казалось бы, далеких сознаниях очевидность заставляет просыпаться чувство опасения о будущем. Но среди нинкомпупов-преступников, среди служителей тьмы, наоборот, происходящее лишь наполняет их злобою и мерзостью. Давно ли нинкомпуп восхвалял Высшие Силы, спасшие его от смерти, а теперь он будет оправдывать всякое кощунство против тех же Сил! Происходящее является просто кучею каких-то мерзостей, клевет и лжесвидетельств.

Получили ли Вы посланное нами Вам письмо Кеттунен? Вот во что превращается скудное сознание. Истинно, невежество есть ад. А в то же время уже пишутся фрески о Микуле Селяниновиче. Сокровище народного эпоса опять приобретает свое значение. Как замечательно наблюдать борозды судьбы! Недаром так обеспокоены силы ада. Пробуждение стремления к истинному знанию и культуре духа есть главное поражение тьмы. Мы написали Казинсу об удачном свидании Франсис с Селленами. Казинс известил нас, что моя картина так оценена Махараджей, что он поставил ее среди своих любимых предметов искусства[485]. В следующей почте передам Франсис просьбу редактора «Твенти Сенчюри» поставить его в связь с газетами Америки. Ввиду того, что он очень хороший журналист, может быть, Херстовские газеты таким контактом заинтересуются. Как здоровье Косгрэва — этого достойного друга и первоположника выступлений против тьмы? Просим передать ему наш самый сердечный привет. Вероятно, уже вернулся Ф. Стокс — его голос у рефери будет так необходим. Сегодня из-за размытых дорог не мог заехать к нам наш Ман, везший журнал с рецензией о книге Сутро. Значит, только на будущей неделе сумеем послать этот журнал. Как-то откроется Школа? Но будем надеяться, что хотя бы в [по]врежденном виде она без опоздания начнется, ибо такая деятельность тоже явится поражением сил тьмы. Надеемся, что и адвокаты за это время окончательно оформили свою защиту правды. Ведь у них в руках столько документов высокого морального значения, которые именно нужны будут для рефери. В связи с происходящим в мире так повелительно необходимо утверждать моральные основы. Только этим путем придет и все остальное. Ждем ответа на наш запрос о положении Лиги Культуры. Также инкорпорировано ли новое Общество? Такой ответ общественного мнения тоже будет ударом для преступников. И ударом особо чувствительным. Ведь главная их задача — уничтожить авторитет, после чего остальное легко рассыпется. Все мысли с Вами.

Письмо Дж. Г. Казинса Н. К. Рериху от 13 августа 1936 г.

Н. К. Рерих. Мысли огненные. 1934

Р[ерих]

We are sending today by boatmail to Mrs Sutro direct a copy of the «India Monthly» containing her review by Col[onel] Mahon[486].

150

Е. И. Рерих, Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

26 августа 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 95

Родные наши З[ина], Фр[ансис], Амр[ида] и М[орис], хотя и с опозданием вследствие порчи пути, сейчас все же дошли письма от Зин[очки] по 7 авг[уста] и от Мор[иса] и Кл[айд] и Дорис по 6 авг[уста], от Франс[ис] письмо от 8-го пришло неделею раньше. Очень тронуты соображениями Франс[ис] о Буффало и Зин[очки] относительно Зейдель в связи с картинами. Примем во внимание необходимые при этом деле обстоятельства. Не забудем, что из-за действий Леви нам приходится сейчас особенно высоко держать знамя Музея. Вы знаете о цифре, в которую ценился Музей. Значит, если бы сейчас почему-либо произошло крупное падение расценок, то помимо всяких художественных и материальных соображений это прежде всего создало бы большие осложнения и для всего дела. Ведь это не осталось бы тайной, и Вы можете себе представить, что на этом стал бы разыгрывать злоумышленник. Ведь между юристами многое становится обоюдно известным, Вы об этом прекрасно знаете, и таким путем всякие слухи могут достигать совершенно нежелательных ушей. И без того для удобства посылки будут избегать город, и будут приниматься в соображение и размеры, ибо для посылок, как Вы знаете, существуют определенные правила, предусматривающие и размеры и вес. Но, конечно, как Вы знаете, ценность картины не в весе и не в ее размере. Каждый коллекционер знает, как часто он платил за малую вещь во много раз больше, нежели за большую того же мастера. Припоминаю курьезный эпизод из Японии. На местной выставке я имел неосторожность похвалить картину одного известного художника, величиною, думаю, не менее 150 кв. футов, изображавшую туман в горах. Представьте себе однотонное безбрежное море тумана, чуть тронутого по холсту, из которого наверху холста поднималась небольшая снежная вершина. На другой день я был осчастливлен сообщением, что художник, тронутый похвалою, подарил мне этого «слона». Мы конфузливо принуждены были замолчать этот дар, ибо с таким грузом мы двигаться не могли и заплатили бы за пересылку его большую сумму. Ценность каждого художественного произведения не в размере, но в его сущности.

Если в Буффало имеется в виду определенная галерея, то относительно Лос-Андж[елеса] следует сообщить Зейдель, что сам способ выставления или ознакомления с картинами должен быть очень достойным. Ведь невозможно приносить картины на дом в неизвестную обстановку и там оставлять их на неизвестных людей. Нельзя показывать без рам. Публика менее всего ценит вещи, которые будто бы так легко циркулируют, потому-то реномэ самой галереи, где картины показываются, так важно. Уронив достоинство и ценность, невозможно будет их восстановить, к этому помню слова Акселя Галэна. Конечно, Вы все эти соображения знаете, но Зейдель, оказавшаяся в этом деле новичком, может себе не представлять всех таких основных крайне важных условий. Конечно, вспоминая Зейдель, я чувствую, что она найд[ет] достаточный вкус и такт, чтобы охранить поручение. Кто знает, может быть, и для Бостонской выставки некоторые небольшие картины как имени собственниц[487] пригодились бы. У Вас уже имеются две вещи, имеющие внутреннее отношение к экспедиции, может быть, успеют подойти и еще несколько. Не будем чересчур повторно обременять почту. И [так] уже риск довольно велик. Помимо прочего, у нас вследствие дождей путь затруднен временно. Какая разница в сроках корреспонденции. В то время как с «Гинденбургом» одно письмо дошло в девять дней, а пароходная почта берет пять недель, не говоря уж о долгих сроках почтовых посылок или грузов.

Понимаем все трудности Зины к открытию Школы — ведь столько разрушено и исковеркано злоумышленниками. Полагаю, что было бы полезно немедленно же создать кроме деканов маленький совет из преподавателей. Наверное, кроме доброжелательных — Мордкина и Врионидеса — найдутся еще двое или трое, чтобы из них образовать нуклей и тем ближе иметь их суждение и советы. Таким образом, будет еще одна инстанция, с которой Зина будет в состоянии обсуждать создающиеся положения.

Помнится, один из племянников Палмер показался Юрию и Свету довольно симпатичным. Между прочим, вспоминаю, как покойные сестры относились хорошо к Зине, неужели их симпатии потом почему-то замерли? Чтобы не забыть, напомните Зейдель о некоторых бывших недавних ценах: Хисс — 6500 долл[аров], Мэри Гарден — 3800, Палмеры — 5000, Крэн (по знакомству) — 3000. Размеры этих картин Вам известны. Также не забудем и картины у Сутро. Снабдите этими сведениями и Зейдель, ей они могут очень пригодиться как фактические данные. Также помните, что Сторк по случаю купил у Кошиц мою картину за 1800 долл[аров]. Мое «Святое Озеро»[488] в Ливерпуле дало хорошую цену, свыше 500 англ[ийских] фунтов. В Швеции за маленькую картину платили 6000 крон. Все это полезно для записной книжки Зейдель. Передайте ей наш сердечный привет.

Очень благодарны Инге за журнал заседания от 9 июня. Вероятно, пришлете нам и журналы заседаний предыдущих собраний. Для истории дел такие документы чрезвычайно важны. Здесь нам трудно установить, было ли собрание 9 июня [проведено] первым Комитетом Защиты или Комитетом Друзей Музея. На месте Вам виднее, как разделяются эти два Комитета. Впрочем, когда будет регистрировано наше Общество, то может быть один Комитет Защиты, а все другие могут действовать уже от имени Общества, будучи его членами. Читали мы в газетах о завещании Палмер, и еще раз становилось нам ясным, что атаки Леви на Учреждения могут отталкивать всех друзей. Пусть и адвокаты поймут, что делают клевета и вандализм. Действительно можно представить отход многих друзей, если они будут читать в газетах всевозможные клеветнические мерзости. А ведь такие друзья, как Палмер, как Вы теперь видите, имели достаточно средств, чтобы посмертно откликнуться на нашу Школу и научно-художественные Учреждения, которым они уже начинали помогать. Вот плоды КЛЕВЕТЫ! Теперь если бы кто-то сказал, что в газетах допустимы всякие клеветнические выпады и общественное мнение вовсе не должно вставать на защиту правды, то такому человеку следует напомнить, что в каждой культурно-цивилизованной стране общественное мнение особенно сильно выражается. Какой же вред причинили прекрасные письма Ф. Стокса и Косгрэва и упоминание газетами имени Плаута в связи с январской клеветой? Наоборот, все эти голоса были заслушаны далеко за пределами Америки и вызвали удовлетворение в людях, преданных Культуре. На все дело о клевете мы не смотрим как на дело личное и частное — оно тоже составляет Крестовый Поход за Культуру и прокладывает этап прогресса страны.

Не лично болеем о клевете, только что в журнале, полученном из Риги, «Вера и Жизнь» читаем следующий пассаж: «В древности за колесницей победителя-триумфатора бежал клеветник, который громко кричал, обвиняя во всех самых ужасных преступлениях украшенного лавровым венком триумфатора. Но этим клеветник не только не вредил последнему, а еще усиливал овации и рукоплескания в среде чествовавшего победителя народа». К такой манифестации пришла классическая мудрость. Знаем мы с вами, что «клевета, как факелы дикарей в ночных переходах»[489]. Видите, как классическая мудрость заботилась об общественном мнении и пользовалась всеми средствами для того, чтобы ее вызвать. Если кто думает, что в истории Культуры достаточны неопубликованные определения суда, кто о них помнит! Кроме того, очевидно, не без причины во всей истории человечества высказывалась забота о мужах праведных. Ведь и Плаут уже имел случай убедиться в странно формальном отношении суда, когда его ходатайство было отклонено. Ведь без общественного мнения не может быть и суда! Недаром многоопытный адвокат Дэрроу так еще недавно скорбел о всяких несправедливостях и причину этого видел в отсутствии общественного мнения. Вы уже знаете, как блестяще окончилось дело Юсуповых за клевету и дело бельгийского министра за клеветническое название его. Очень важно, что дело Юсуповых протекло в Америке и велось американским адвокатом-женщиной. Очевидно, этот адвокат очень [хорошо] понял элементы всего дела. Так же точно, если бы у кого-то еще осталось недоумение о причинах неприезда, то скажите ему совершенно ясно о всех семи причинах. Казалось бы, каждый вдумчивый человек поймет, что болезнь Е. И., сложившаяся на служении Культурным делам, уже одна является решающим основанием. Если же к этому прибавить все последствия клеветнических выпадов и все отвратительные угрозы, всякие последствия докладов Лабулэ и финансовые трудности, то ведь это получается целое нагромождение обстоятельств, из которых ни одно еще не было разрешено удовлетворительно. Покинуть же сердце Е. И. в смертельной опасности и одним опрометчивым решением все ниспровергнуть — ведь это недопустимо ни с какой человеческой точки зрения. Ведь те же люди, которые невдумчиво настаивают, после непоправимо случившегося хватают себя за голову в ужасе, что такое непоправимое несчастье произошло. Но Вы-то, родные, знаете, насколько невозможно идти против Указаний.

В Париже все время продолжаются хлопоты по урегулированию последствий клеветы в передаче Лабулэ. Без документов тоже двигаться нельзя. Вообще, ни в чем не теряется ни дня, ни часа. Укрепляются и завязываются новые отношения. Постоянно получаются доброжелательные доказательства из мест совсем неожиданных. Только что получили из Варшавы на польском языке целую брошюру о Пакте и даже не знаем, какие такие неведомые друзья ее напечатали[490]. Но брошюра лежит перед нами и так же, как деятельность в Латвии и журнал Литовский, напоминает, сколько неведомых друзей бодро работают во славу Культуры, понимая, что сейчас самое важное время для посева этих зерен, для своевременного урожая. Не дальше как вчера наш новый корреспондент из Хонг-Конга прислал интереснейшие газеты, и вот при этом размахе происходящего как сугубо отвратительны преступления трио. Замечательны предложен[ия] в Лондоне и Варшаве руководить домами Культуры. Итак, это письмо дойдет [до Вас уже] после начала рефери. Пусть все моральные основы дела будут [особенно] укрепляемы. Полное Ваше единение будет залогом скорой победы.