Чтение онлайн

Тогда я пошел к матери моего второго друга — Вадима Пушкарева. Я шел через весь город. Время от времени мне встречались люди, которые везли на санках завернутых в простыни мертвецов. На перекрестках улиц я видел доты. Я осматривал доты с особым вниманием, чисто профессионально. Готовность города драться до последнего, здесь, на улицах Ленинграда, успокаивала.

На улицах стояли трамваи, занесенные снегом. Иногда в таком трамвае можно было увидеть замерзшего человека. Я сам зашел в один из таких вагонов погреться, то есть даже не погреться, а защититься от ветра, я продрог в своей шинели. Посидел, отдохнул и пошел дальше через Неву. Тонкие тропки исчертили ее белый настил. Снег в городе был очень белым: не было копоти. Золотые купола Исаакиевского собора были закрашены, не блестела и Адмиралтейская игла. Дома на набережной были закамуфлированы сине-желтыми разводами, пятнами. Несколько девушек из службы ПВО несли, вернее, вели по набережной аэростат воздушного заграждения — светло-серую тушу, которая тянула вверх их легкие истощенные тела.

Посредине Невского, по расчищенной его части, шли грузовики — газогенераторные машины, которые ходили не на бензине, а на чурках — деревянных колобашках.

У булочных стояли длинные молчаливые очереди людей, среди которых я не мог различить — кто женщина, кто мужчина. Они все были закутаны в какие-то башлыки, шарфы, платки, на них было надето все, что только можно было надеть. Из этого вороха одежды выглядывало темное, закопченное лицо, без возраста и пола.

Часть наша стояла под Пушкином. По ночам, всматриваясь в силуэт города, мы видели, как он горит. Золотисто-красные зарева пожаров поедали его день и ночь. С утра над нами летели фашистские бомбардировщики бомбить Ленинград. Они пролетали регулярно в одно и то же время, — и через несколько минут мы слышали глухие толчки разрывов. Отбомбившись, они улетали, и тогда начинался обстрел города. И опять над нами со свистящим шелковым шелестом пролетали невидимые снаряды.

В чистом морозном, не замутненном дымами воздухе было видно далеко, и силуэт Ленинграда просматривался вполне отчетливо. У Ленинграда есть свой силуэт. И мы, вглядываясь в бинокли, пытались понять по известным нам ориентирам — где, в каком районе бомбят, где горит. Каждый думал о своем доме, хотя у многих уже, — и у меня в том числе, — родных в городе не оставалось.

Ленинград присылал нам патроны, мины, снаряды, без которых мы вообще не могли воевать. Если нам нужно было веретенное масло для противооткатных приспособлений, — мы ехали в Ленинград, мы везли оттуда лопаты, чтобы расчищать окопы от снега, нам присылали оттуда рукавицы вязаные, теплые носки и письма от незнакомых девушек, письма без жалоб и без слез.

К нам на передовую приезжали артисты из Радиокомитета, пели, читали. Помнится не то, что они пели и читали, а помнится, как мы кормили их, как они плакали и как мы после их отъезда, занимаясь расчисткой траншей, окопов, чувствовали себя сильнее.

Тогда, воюя на Ленинградском фронте, я не представлял себе всего трагизма блокадной эпопеи Ленинграда.

Когда я пришел из армии, то получил направление в Ленинградскую энергосистему восстанавливать разрушенную электросеть города.

Город стоял в развалинах. Первые дни я ходил по улицам, устанавливая свои потери, — разрушенные дома, снесенные дома, истребленные пожарами, разобранные на дрова деревянные особнячки. Обходил своих друзей и знакомых, узнавая, кто погиб здесь, в городе, кто — на фронте, кто пропал без вести.

Некоторые руины были уже разобраны, некоторые бреши были закрыты фанерой с нарисованными окнами, чтобы зияющие дыры не бросались в глаза. Город приводил себя в порядок, расчищал завалы, стеклился. Это тоже была проблема, потому что десятки тысяч окон с разбитыми стеклами были заткнуты, завешены чем попало.

Я занимался кабельным хозяйством. Подземные коммуникации города были повреждены, и надо было ремонтировать кабели, прокладывать новые взамен изувеченных снарядами, бомбами. Надо было восстанавливать разрушенные подстанции, менять трансформаторы. Надо было налаживать энергоснабжение предприятий, фабрик, заводов. Открывались магазины, им надо было давать электроэнергию. Люди возвращались в Ленинград, эвакуированные приезжали назад в свои квартиры, — надо было давать электричество в дома. А электроэнергии не хватало. Разрушенные станции и подстанции еще не были восстановлены, электричество строго лимитировалось. То и дело происходили аварии: почва Ленинграда, изрытая снарядами, тянула и рвала подземные кабели. На подстанциях надо было сушить трансформаторы, да и самих подстанций не хватало. Примерно то же самое происходило с канализацией и с освещением города. С нами рядом работали телефонисты, трамвайщики, работники водопровода, мостовики, дорожники. Прифронтовой город — битый-перебитый, вымороженный — надо было возвращать к нормальной жизни. Многое, конечно, уже было сделано сразу же после прорыва блокады в сорок четвертом — сорок пятом годах, но многое осталось и нам.

Что значит петербургская квартира, определить нелегко, тем не менее каждого москвича, киевлянина, да и любого иногородца, попавшего в подобную квартиру, ощущение это охватывает со всей определенностью.

Квартиры эти имеют вещи наследуемые, и жизнь поколений здесь наслаивается, отстаивается, сохраняя воспоминания и традиции дома.

Петербургские квартиры с высокими потолками, с высокими окнами, изразцовыми печами, такими громоздкими и пожирающими столько дров, что пользоваться ими в послевоенные зимы было нельзя. И в те критические зимы, то есть в 1919—1920 гг., в годы Гражданской войны и в те же блокадные зимы Отечественной войны, здесь ставили буржуйки, маленькие железные времянки.

Петербургские квартиры с темными большими передними, старинными электрическими счетчиками, с парадным и черным ходом и с парадной и черной лестницей, с лепниной потолков — в них, даже ныне разделенных и переделенных, сохраняется дух интеллигентности — тех чтений, споров, кипений мысли, мечтаний, которые происходили здесь, да и поныне происходят.

Город имеет немало эмблем, одни выбирают Ростральную колонну; киностудия «Ленфильм», например, выбрала для себя силуэт Медного всадника. Эмблемой города служит и шпиль Адмиралтейства с золоченым парусником наверху, и пропилеи Смольного, эмблемой служит и колокольня Петропавловского собора со шпилем. Петербург рождался с размахом, подобающим столице громадной империи. До сих пор удивляешься безукоризненно правильной планировке Васильевского острова. Она была задумана Петром — линии, а поперек три проспекта, примерно так, как впоследствии строился Нью-Йорк авеню и стриты. Линии Васильевского острова, то есть улицы его протянуты насквозь, навылет от воды до воды, все одинаково широкие и по нынешним требованиям. Предполагалось, что здесь будут каналы, но каналов не сделали... а ширина этих улиц для меня всегда связана с огромностью фигуры самого Петра, с исполинским его ростом, про таких говорили «косая сажень в плечах».

Под стать ему дали, прямизна, просторы этих проспектов и линий.

Иногда мне думается, что человек малорослый не дерзнул бы на такое. Несоразмерны были бы ему эти, по тем временам, громадности. Петровских домов в Ленинграде осталось совсем мало, но нет-нет да выскочит где-нибудь, сразу бросаясь в глаза: Кикины палаты, построенные в 1714 году, которые для ленинградцев «открылись» недавно, — великолепный типично Петровской эпохи дом боярина А. Кикина, одного из близких сподвижников Петра.

В Александро-Невской лавре, кстати одном из немногих уцелевших памятников петровского времени, находится Некрополь — кладбище великих людей России, как бы Пантеон. Фактически в Александро-Невской лавре три, даже четыре разных кладбища. В Благовещенской церкви похоронен Суворов. Белая мраморная плита на иолу, и на ней лаконичная надпись: «Здесь лежит Суворов». И все. Ее сочинил сам А. В. Суворов. Там же захоронены князья и знатные придворные России. Некрополь XIX—XX вв. — это небольшое кладбище, огороженное глухой стеной, где каждая могила не только архитектурный, скульптурный памятник, но это — имя, значительное и замечательное в истории русской культуры. Здесь похоронен Достоевский; сюда же был в наши дни перенесен и прах его жены, Анны Григорьевны, которую захоронили рядом с ним. На могиле Достоевского высечены слова, которые он поставил эпиграфом к «Братьям Карамазовым»: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Евангелие от Иоанна).

В каком-нибудь старом петербургском дворе можно увидеть сфинксов, а то, например, у подъезда одного дома на улице Достоевского — бронзовых медведей, которые взбираются на ствол. На фасаде бывшего Травматологического института — майоликовое изображение Девы Марии с младенцем. Сделано это так выразительно и сильно, что чувствуется рука большого мастера, и действительно — это работа К. Петрова-Водкина. А то на фронтоне какого-нибудь дома встречаются вдруг орел, или головы лошадей, или пеликаны. Во дворе старого дома можно увидеть каменную голову не то старика, не то лешего. Таких сюрпризов, подарков в Петербурге множество для тех, кто просто любит бродить по городу.

Конечно, одна из главных достопримечательностей Петербурга — это Нева, главная река, мощная, широкая, и так вписана в город, как может быть ни в одной другой столице. Весь город повернут лицом к Неве, что тоже не всегда бывает в расположении городов. Москва — та долго была поставлена как бы спиной к своей реке. И для Праги, и для Варшавы река не есть параднейшая часть города. А в Петербурге Нева участвует и в летней, и в зимней, и в осенней жизни города. «Скоро ли пройдет лед на Неве?» — спрашиваем мы друг у друга. Потому что ледоход — это всегда похолодание. Главный ледоход — это не лед самой Невы, а тот лед, который идет в залив с Ладожского озера, он-то и связан какими-то тайными связями с похолоданием, с цветением черемухи и с ловлей корюшки. Через несколько дней после этого в городе появляется свежий рыбий запах небольшой серебристой рыбки-корюшки, фирменной рыбы петербуржцев.