Чтение онлайн

В такие минуты город угнетает провинциальной заброшенностью. Кажется неудивительным, что друзья и знакомые стремятся уехать и уезжают отсюда, — уехать в Москву, в столичность, в жизнь, — в Москву, которая кажется во всех смыслах лучше, здоровее, веселее и чище.

Переехать на юг, в теплынь и солнечность, либо же перенести этот город куда-то вглубь России, к лугам и цветам... Почему, с какой стати надо мучиться в этом гриппозном климате? И сам город, какой бы он ни был красивый, не в силах сохранять свою красоту среди дождей и слякоти. Сколько бы ни ремонтировали, ни красили его, он вскоре опять становится облезлым и хмурым.

Такие мысли посещают меня время от времени вместе с тоской и злостью. В каждой любви время от времени, как сказал поэт, «манит страсть к разрывам».

И все же не уезжаю, остаюсь. А когда уезжаю в другие края, в другие страны, то через некоторое время начинаю скучать, не только по дому, но и по Петербургу, даже с его дождями и насморками. Конечно, нельзя разлюбить город, за который воевал, мерз в окопах, голодал, который строил.

Я показываю город приезжему другу, и мне хочется заставить его любоваться, добиться похвал. Нет большей награды, чем услышать — ах! — и восторг, и удивление впервые увидевшего.

У каждого города есть свои ревнители, свои патриоты. Они сами по себе украшение города. Я любуюсь ими всегда, особенно в маленьких русских городах, таких как Боровичи, Осташков, Измаил, Пржевальск... У него, у этого любителя, собрание открыток о городе, медалей, книг, старых фотографий, жизнеописания всех знаменитостей, значки, сувениры...

Петербург слишком велик для такой любви.

Я вспоминаю, как после войны возвращались в Ленинград эвакуированные. Где бы они ни были: в Средней Азии, на Урале, в Сибири, — они рвались в Ленинград. Они прижились в новых местах, работали, имели сносное жилье и тем не менее стремились в послеблокадную неустроенность, не считаясь с тем, что дома их разбиты снарядами, что в городе надо будет обзаводиться всем заново.

Во время войны вдруг ощутилась любовь страны к этому городу. Эвакуированных было много, но к ленинградцам отношение повсюду было особенно трогательное. «Ленинградец!» — это звучало уважительно, с заботливостью и предпочтением.

И до сих пор в это вкладывают что-то отдельное, свойственное именно этому городу. Трудно определить это, сформулировать.

После войны население города резко обновилось, много приехало из деревень, из других городов. Тем не менее за каких-нибудь два десятилетия они превратились не просто в горожан, а в ленинградцев. Город наложил свою печать интеллигентности, культуры, рабочего сознания. Раньше в ходу было выражение — «питерский», от слова Питер. Слово «питерский» означало не только житель Петрограда, в него вкладывалось еще и то лучшее, что отличало питерских...

Если забраться на смотровую площадку Исаакиевского собора, то Петербург виден далеко, с изгибами Невы и Невки, с зелеными массивами садов, с дымами заводов. Но вид сверху не вызывает привлекательности, обычный большой город, распластанный на плоской равнине, разве что хорошо распланированный.

Петербург смотрится не сверху, не сбоку, он смотрится изнутри.

Это один из самых молодых великих городов мира. У него одна из самых удивительных историй — трагедии, подвиги, легенды, тайны, он полон поэзией памятников, привидений и ожиданий.

Я вспоминаю приезд президента Бориса Ельцина в Петербург весной 1999 года. Он был посвящен проблемам культуры. И должен был означать возведение Петербурга как бы в ранг культурной столицы. Боюсь, что это был скорее добрый жест, чем новый этап в развитии нашего города. Культурная столица не может быть назначена. Государственную столицу России, ту можно было перевести в Москву, со всем правительством, культуру же в поезде не увезти и не привезти.

Слушая речь президента и некоторые выступления, я призадумался над судьбой Ленинграда—Петербурга как города русской культуры с судьбой счастливой и горестной, удачливой и несправедливой.

Культура живет по своим внутренним, тайным, не всегда понятным законам, и, слава богу, складываются они не потому, что начальники уделяют или не уделяют ей внимания. Ни один из советских начальников Ленинграда не был в Эрмитаже. Так чтобы добровольно, по личному желанию. Не был в Эрмитаже и Ленин, который считается культурным человеком. Борис Борисович Пиотровский рассказывал мне, как он изучал документы, материалы, чтобы иметь право установить в Эрмитаже мемориальную доску и схлопотать какие-то льготы музею. Ни Ленин, ни остальные партийные вожди — верные ленинцы в Эрмитаж не ходили, так же как не ходили в филармонию или БДТ. Первым, кто нарушил эту традицию, был А. А. Собчак. Его добровольный интерес к культурной жизни города несколько огорошил население, непривычное к подобному поведению своих градоначальников.

Культурная жизнь все советские годы шла независимо от культуры правителей. То есть она, бедная, страдала, задыхалась и тем не менее произрастала. Культура Петербурга была заложена в его генетическом коде, она неотъемлема, как цвет глаз у человека, как голос, характер.

Петербург — столицу — создавала вся Европа. Петербург вырастал как любимое дитя Европы стараниями ее лучших архитекторов, садовников, строителей, скульпторов, художников. Вместе с русскими зодчими они сотворили этот шедевр. Европейское начало многое определило в значении города.

Я люблю Москву, но не люблю московскую жизнь. В последние годы Москва стала безобразной, жирной, преступно жирной. Порой кажется, что «новые русские» наводят на нее свой безвкусный макияж. Выражение «Москва кабацкая», к сожалению, возвращается...

К счастью, Петербург избавлен от растленного влияния столичного чиновничества. У нас несколько чище воздух, лучше нравственная экология. Однако бедность Петербурга ныне, как ни странно, ощущается сильнее. Статус Северной столицы выявил скудость нашего существования. По сравнению с размахом строительства Москвы, ее реконструкцией, сетью метро наша петербургская жизнь становится все более унизительной. Культура начинается не с музеев, концертов, выставок. Заваленные мусором дворы, лестницы, облупленные, с выбитыми стеклами, разрушенные подъезды. Я знаю, что все это было и раньше, но ныне, когда речь зашла о культурной столице, запущенность города еще больше режет глаза. Мне говорят, что в Москве сосредоточено восемьдесят процентов банковского капитала страны. Конечно, это нелепо, болезненно для страны, но при чем тут грязь и мерзость состояния туалетов даже в таких учреждениях, как Пулковский аэропорт или районный суд.

Мне говорят: культура — это и культура речи; наш город славился правильной русской речью, он может стать примером «города без мата». Мог бы — теоретически. Но, честно говоря, когда я стою, ожидая автобус полчаса и более, когда ни на одной остановке нет расписания и неизвестно, сколько еще ждать, ни о какой правильной речи говорить не хочется.

Между тем ленинградец, питерский человек всегда выгодно выделялся в России и приветливостью, и вежливостью. Тому были причины — рабочий класс Питера имел высокую квалификацию, был рабочей аристократией. Научные работники, художники, артисты — все это повышало интеллигентность горожан. А кроме того, действовала и красота города. Она тоже уменьшала хамство. Как сохранить эти отличия питерского человека: его отзывчивость, готовность помочь гостям города? У меня нет рецептов, я лишь с печалью гляжу, как уменьшилась улыбчивость встречных, сколько прибавилось раздражения и хмурости у моих земляков.

Приезжие люди и до сих пор замечают в Петербурге приятную дружественность. Но это — только в сравнении с другими российскими городами, но отнюдь не в сравнении со среднеевропейским уровнем учтивости. До этого нам далеко, хотя все понимают, что из этого тоже складывается облик города.

У Санкт-Петербурга была аристократия, которая диктовала этические нормы, было дворянство, была потомственная интеллигенция. Революция, одна за другой репрессии, уничтожили лучшую часть петербуржцев. Это не прошло бесследно. Было и другое. Надо признаться, что в советское время патриотизм ленинградцев был выше, чем сейчас. Чувство любви к своему городу особое, порой воспаленное, было развито чрезвычайно. В России всегда любили униженных и оскорбленных. Ленинград был оскорблен. Это шло со времен блокады, когда блокадники не имели никакой помощи, когда город был низведен до областного, поставлен в общий ряд, даже в задние ряды.