Чтение онлайн

Когда-то, в моем детстве, Нева замерзала ровно, так что по ней катались на лыжах, ходили на лыжах вплоть до залива. И дальше по заливу тянулись накатанные лыжни. Но последние годы она замерзает неровно — торосами. Да и замерзает все неохотней, подолгу темнеют длинные полыньи, над которыми клубится пар. Эта пресловутая НТР — промышленные сточные воды, тепло которых не может одолеть даже суровая зима.

Еще в начале XX века на ледяной глади Невы катались на санях — устраивались праздники в Масленицу, строили ледяные горы и даже шутейные ледяные дворцы. По Неве ходили зимой, сокращая путь, напрямки с берега на берег, что, между прочим, повторилось в блокадные зимы, когда обессиленным людям так важно было сократить дорогу. Спускались с набережной и шли домой или на работу, тащили за собой на санках дрова, детей.

Летняя Нева наполняет город особым блеском. На невские набережные ходят гулять и любоваться городом. Здесь он распахивается весь, со своим знаменитым державным силуэтом: Петропавловская крепость, мечеть, Ростральные колонны, биржа. А по другой стороне — Летний сад, Прачечный мост, памятник Суворову... Дворцы, дворцы, особняки — вплоть до Зимнего дворца, и уходящая вдаль перспектива мостов и слабо заметные в дымке краны судостроительных верфей. Эта панорама хороша тем, что благодаря ширине Невы берег виден далеко в обе стороны. Угол зрения широк, как говорят фотографы.

Петербург красив в целом и хорош своими панорамами. Таких панорам много, и прежде всего это главная река города — Нева, и каналы, которые соединяют дома и сады воедино, создавая величественный, строгий, может быть, даже несколько чопорный стиль. По определению Александра Бенуа — одного из художников, который много работал над петербургскими пейзажами, — есть в Петербурге римский дух, дух классицизма. Петербург кажется Александру Бенуа «маленьким и в одно и то же время чудовищным и пленительным колоссом».

Знаменита Нева и разводными мостами, особенно, конечно, красивы они в белые ночи, когда под поднятыми крыльями мостов проходят громадные корабли.

Идет тихая отлаженная работа, короткие слова команды, перемигиванья сигнальных огней. Корабли поджидают на реке, у каждого следующего моста, своей очереди. И вот мост медленно начинает расходиться, а другой мост в это же время сводится, корабли как бы шлюзуются от моста к мосту, потому что движение через Неву между островами в ночном городе не может и не должно прерываться.

Хотя, конечно же, для нас оно прерывалось.

Это настигало почти каждого из нас в молодости. Она жила на Васильевском, я провожал ее, а назад путь был уже отрезан — и я сидел на парапете у разведенного Дворцового моста, отсиживал свои часы, не ожидая, а мечтая, отрешенно глядя на медленно проплывающие под поднятым крылом моста корабли.

И рядом небольшой мост Строителей (Биржевой мост) тактично повторил очертания соседнего Дворцового моста — повторил те же пять пролетов, но в уменьшенном виде, стальные арки, и все это для того, чтобы сохранить симметрию ансамбля Стрелки Васильевского острова.

Новые пешеходные мосты через Крюков канал, построенные в 50—60-е годы нашего века, тонко стилизованы под старую Коломну, под прежние петербургские мостики.

Однажды, году в 1967-м, мы шли с поэтом Михаилом Дудиным по Невскому, вспоминали войну, и вдруг сопряженный с каким-то словом бросился нам в глаза на Аничковом мосту постамент одной из фигур, выщербленный осколком снаряда. Как бы споткнувшись об эту выбоину, Дудин вдруг сказал, что не надо ее заделывать, а надо сохранить этот шрам войны. И вот сейчас, над этой самой выбоиной прикреплена бронзовая дощечка с надписью о том, что это след одного из 140 тысяч снарядов, выпущенных врагом по городу во время Отечественной войны. Есть совсем малые пешеходные мостики, цепные, которые покачиваются под ногами.

Это строчки из Блока, он любил мосты. Он жил на берегу реки Пряжки, конечно, у моста. И Пушкин жил на берегу Мойки, у моста. А до этого на берегу Невы тоже у гранитного горбатого Прачечного моста.

Пожары, переделки, нелепые ремонты, страсть к реконструкции время от времени наваливались на город с яростной силой, уничтожая драгоценную старину и заповедные уголки города. На это сетовали все писавшие о Петербурге, во все времена взывая к властям, возмущаясь варварством, делячеством, безвкусицей строителей и градоначальников. Мне казалось, что только в наше время, при нас, строители сносят дорогие сердцу здания. Ничего подобного! Я прочел в книжке Лукомского «Старый Петроград», в 1915 году автор с горечью писал о том, как «исчезают прелестные, милые особняки, простые, но характерные дома с гладкими, но благородными фасадами. А они-то между тем и давали общий вид многим улицам, обрамляли собой не одну площадь».

Мы все огорчались, когда снесли старую церковь на Сенной площади. Оказывается, так же в 1902 году все горожане сетовали, что был снесен дом Яковлева, в 1900 году снесли Троицкий собор, а до этого еще какой-то собор. По-видимому, так всегда было и всегда будет.

Интересно сопоставить Пушкина с Достоевским. У Достоевского было свое понимание памятника Петру. Для него пушкинский строитель чудотворно заколдовал финские болота и создал мираж, в котором живая душа человека превращается в страдающий призрак, становится умышленной и отвлеченной: «Мне столько раз среди этого тумана задавалась странная, но навязчивая греза: "А что как разлетится туман и уйдет кверху? Не уйдет ли вместе с ним этот гнилой, склизкий город, поднимется вместе с туманом и исчезнет, как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй для красы, Бронзовый Всадник на жаркодышащем загнанном коне?"». Не раз он возвращается к этой мысли, и в «Слабом сердце» опять пишет о том, как Аркадий, возвращаясь домой и подойдя к Неве, думает о том, что вот этот мир со всеми его «жильцами сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютом нищих и раззолоченными палатами — отрадой сильных мира сего, в этот сумрачный час походят на фантастичную волшебную грезу, на сон, который, в свою очередь, тотчас исчезнет и искурится паром к темно-синему небу». Пристально, до рези в глазах всматривается Достоевский в облик города, и его больной, холодный вид не пугает, а влечет писателя. И нас тоже влечет это сопоставление, столкновение двух гениев, их отношение к Петербургу, к Петру, к Медному всаднику. Из этого столкновения высекается какая-то искра, освещающая привычный пейзаж по-иному.

Помню, как я читал однажды описание «Пенькового Буяна», или, как его еще называют, «Тучкова Буяна». Иногда его называют еще «Биронов дворец». Это одно из самых старых зданий Петербурга. Построено оно в середине XVIII века на Петроградской стороне для специального назначения — изгтавливать и хранить пеньковые канаты. Для XVIII века, с его парусным флотом, и особенно для Петербурга, морского порта, — дело весьма важное. Так вот в этом описании автор поднимается на башню, которая имеется на «Тучковом Буяне», смотрит оттуда кругом и видит лес корабельных мачт, — корабли разгружаются у набережной. И автор пишет: «Находясь здесь, совершенно забываешь, что все это происходит в современном Петрограде, что невдалеке бегают вагоны ненавистного трамвая...» Меня поразила эта фраза, написанная еще до революции. Трамваи были ненавистными.

А несколько лет назад я был на выставке в Заячьем переулке, где трамвайщики устроили выставку трамваев. Там были старые, дореволюционные трамваи, крашенные в зеленый цвет, и трамваи, которые еще я помню, с резиновой кишкой сзади (которая называлась «колбаса» и за которую мы цеплялись, катаясь бесплатно); трамваи с открытыми площадками, с веревками, за которые дергали кондукторы, а на груди у кондукторов были цветные билеты разной стоимости; трамваи с деревянными ручками, за которые держались пассажиры; вплоть до нового, бесшумного, закрытого, застекленного большими стеклами, трамвая. Какими милыми, приятными и наивными казались старые трамваи на этой выставке! А я ненавижу сегодня рычащие ядовито-дымные многотонные грузовики и удивляюсь, как можно было называть трамвай ненавистным.

Некоторые места на набережной облюбованы рыболовами. Вода в Неве хотя и медленно, но год от году становится чище. Поэтому число рыболовов увеличивается, хотя почти никогда у них не бывает большого улова, редко кому-то удается вытащить головля, ерша, окунька. Я подозреваю, что удильщики больше заняты тем, что любуются Невой, ибо стоят они на местах, откуда открывается наиболее красивая панорама.

Под осень начинается грибная охота. На смену лыжным поездкам приходят грибные. С раннего утра уезжают на выходные дни — большей частью на Карельский перешеек — целые составы грибников. И рынки полны грибами, их раскладывают кучками — рыжики, лисички, красные, волнушки, подберезовики. Всюду разговоры о грибах, о грибных удачах.