Чтение онлайн

Гриша замер. Потом медленно повернулся ко мне. В его глазах была борьба: желание остаться в неведении против долга дружбы. Долг победил. Он вздохнул, сжал тонкую книжечку в руке и снова открыл ее на той же странице.

– «Признаки…» – пробормотал он и вдруг начал читать вслух – тихо, почти шепотом: – Первое. Стабильность энергетического поля при отсутствии сформированных Вен. Энергия распределена равномерно по всему телу. Второе. Аномально высокая физическая выносливость и сопротивляемость повреждениям на ранних стадиях. Третье. Потребность в экстремально больших объемах духовных ресурсов для прогрессирования. Без подпитки развитие практически останавливается. Четвертое. Качественные скачки в силе при получении концентрированных источников энергии.

Все сходилось. Один в один. Кто бы ни составлял этот список, он знал, о чем писал.

Пудов перевернул страницу.

– … многие Практики могут не осознавать своей природы, годами считая себя «бесталанными» в Сборе. Задача бдительного служителя порядка – выявить такого индивида заранее и не допустить его до практик, усиливающих контакт с Духом. Предотвращение начала пути – единственная форма спасения. – Я хмыкнул. Спасение. Путем изоляции. Или ликвидация. Удобно. – … существует ряд физиологических маркеров, статистически чаще встречающихся у Практиков: определенные формы дальтонизма, специфический рисунок радужной оболочки… – Дальше шли еще несколько признаков. Настолько специфических, что для их выявления в том же Мильске в принципе не существовало методов. – … большинство признаков не являются абсолютными. Однако Имперской Медицинской Академией достоверно установлен единственный неоспоримый маркер – особая группа крови, условно называемая «Корень». Кровь типа «Корень» универсальна для донорства, но ее носитель может принимать только кровь того же типа.

В книжечке оставалось несколько страниц. Гриша молча перелистнул. Новый заголовок: «Методы нейтрализации и подавления». Он пробежал текст глазами, его лицо стало жестким, как камень. Потом прочел последний абзац вслух, монотонно, без выражения:

– … посему долг каждого верного подданного Империи – бдительность и беспощадность. Состоявшийся Практик не может быть исправлен. Практик потенциальный не должен получить шанса вступить на гибельный путь. Милость здесь – преступление против будущих жертв.

Он закрыл книжечку. Звук захлопывающейся бумаги был отчетливым в тишине.

Он не смотрел на меня, разглядывая серую обложку, будто пытался запомнить каждый сгиб.

– Я эту книжку не видел, – сказал наконец тихо, но четко. – Никогда. Если кто спросит – не знаю, о чем речь. Только если… – он поднял на меня глаза, – только если ты сам не скажешь мне говорить. Иначе мой ответ один: не видел. И на всякий случай скажу: я не верю тому, что они пишут.

Он перевел дух.

– Ее надо сжечь. Сейчас.

Я кивнул. Мысль была верной. Вещественное доказательство, которое могло меня убить. Одна такая книжка в чужих руках – и любой, кто заметит мои странности, получит инструкцию и оправдание.

– Сожги.

Пудов повернулся, отыскал глазами в углу комнаты небольшую печь из темного кирпича. В топке лежало несколько сухих щепок и свернутый в трубочку пожелтевший плакат. Он достал из кармана коробок спичек, чиркнул, поджег бумагу. Когда занялись сухие щепки, положил в печку книжечку, развернув на середине, чтобы сгорело все до конца.

Бумага вспыхнула быстро, ярко. Пламя лизало буквы, превращая «чуму общества» и «безоговорочную ликвидацию» в хрупкий пепел. Мы оба смотрели, как она горит.

Огонь пожирал лист за листом. Через минуту от книжечки осталась горстка серой золы. Пудов взял кочергу с крюком, висевшую рядом, и растер пепел в пыль.

Я кивнул на кожаную тетрадь – дневник Ратникова.

– Это тоже надо будет прочесть. Если там нет ничего обо мне, отдам Червину. Если есть – сожгу. Положи мне в карман, пожалуйста.

Пудов только кивнул, вытирая сажу с пальцев о грубую ткань штанины, встал, взял дневник и запихнул мне в карман куртки.

В голове роились мысли. Много мыслей. Но главная была такой: в книжке говорилось, что Практики могли не знать, кто они. Что они могли рождаться даже в обычных семьях, у «ничего не подозревающих» родителей.

Я думал, что путь Практика был чем-то уникальным для рода Ясеневых и, возможно, для еще нескольких родов, которых истребили так же, как мою семью. Но похоже, хотя я и остался последним из Ясеневых, это вообще не означало, что я был последним Практиком.

Возможно, где-то в одной из тысяч деревень этой планеты сейчас жил парень, который, как и я когда-то, смотрел на тренировки сотника и других деревенских детей и не мог ощутить Дух. Или, может быть, девушка.

Они бились головой о стену, не зная, что их путь – просто другой. Что им нужна не система Вен, а просто книжечка с позициями, по которой они гарантированно дойдут хотя бы до пика Сбора, чтобы иметь возможность постоять за себя и сделать свою жизнь лучше. И которую они никогда не получат.

Меня это дико злило. Я знал эту пустоту, когда все старания уходят в песок. И не менее отвратительно было то, что сейчас я все еще ничего не мог сделать.

Мне помогли госпожа Удача и посланный ею Звездный. Однако сам я ничем не мог помочь всем тем Практикам, что сейчас жили в том же Мильске, считая себя бесталанными. Я ведь не мог ходить и шептать: «Эй, я знаю, в чем твоя проблема. Держи книгу, но если тебя поймают – убьют». Это было бы самоубийством. Да и непонятно было, кому это нужно шептать.

Эх…

– Ладно, – сказал я, отрываясь от этих мыслей. Они ни к чему не вели. – Здесь мы все сделали. Уходим.

Мы собрали найденные деньги и облигации в холщовый мешок, который Пудов нашел в гардеробе. Имперские безделушки оставили на столе – разбираться с ними будут другие. Я вышел, прикрыл сломанную дверь, чтобы она хотя бы выглядела целой снаружи.

Вернулся в «Косолапого Мишку» уже в темноте. Вместе с Гришей мы потратили пару часов на доскональное изучение дневника Ратникова, а также всех его бумаг на предмет присутствия намеков на Практиков. Но похоже, такие вещи он старался держать при себе, так что отдавать все найденное в Червонную Руку было безопасно.

– Квартиру проверили, – сказал я, входя в комнату Червина. – Много наличных, облигаций, ценных бумаг. Часть, думаю, фальшивые. Бухгалтерские книги. И еще коллекция. Картины, шкатулки, посуда. Все с императорскими гербами.

– Значит, искали не зря. Нашли что-нибудь, что указывало бы на причину его странного поведения?

Я не сразу ответил. Гриша узнал про мой секрет – я разрешил ему знать. Червин, по идее, заслуживал этого не меньше, тем более что он был сторонником еще Федора Семеновича на протяжении многих лет.