Чтение онлайн

Пудов и остальные уже заняли места согласно билетам. По крайней мере, так как они все были приписаны ко мне сопровождающими, им организовали койки в одном вагоне.

Впрочем, удрученным тем, что придется ехать отдельно, никто не выглядел.

Во-первых, потому, что они, как и я, в принципе видели поезд и собирались ехать на нем впервые в жизни. Так что для них сейчас сколь угодно суровые условия с лихвой окупались самим фактом поездки, что уж говорить о такой мелочи, как места в разных частях вагона.

Во-вторых, потому, что я был уверен: Пудов уже сегодня путем уговоров и тонких манипуляций организует если не на всех места в одном ряду, то по крайней мере для большинства.

– Все в порядке? – спросил я, садясь рядом с Пудовым, уже убравшим свои вещи на полку.

– Конечно. Сам как разместился?

Я описал свое купе.

Гриша присвистнул:

– Недурно! Но, знаешь, мне тут даже нравится. Я уже успел новые знакомства завести и за час узнать столько новостей, что пересказывать их буду полтора! Вон, – он кивнул на соседей, где сидела компания молодых людей лет тридцати с небольшим: судя по костюмам, видимо, какие-то чиновники, – мне уже рассказали, где в Вязьме лучшие трактиры и где можно подогнать по фигуре костюм.

Я кивнул. Прошелся по всем остальным, убедившись, что все в порядке, потом сходил к Вирру. Волк лежал на полу клетки, грызя зубами стальные прутья. Не столько потому, что реально собирался сбежать, сколько в качестве протеста.

– Ну потерпи, дружище, – вздохнул я, садясь на пол рядом с клеткой и гладя его по голове через решетку. – Я понимаю все, но правила есть правила. Когда поедем обратно в Мильск, чтобы такого не повторилось, нам просто надо будет стать достаточно сильными, чтобы самим пробежаться по территориям Зверей.

Волк, уловив в моем голосе некоторую толику насмешки, недовольно фыркнул и убрал голову из-под руки.

– Ну ладно, не дуйся, – хмыкнул я, вставая. – Как тронемся – принесу тебе мяса.

Это обещание растопило волчье сердце и, лизнув меня на прощанье в руку, Вирр отвернулся к стене и засопел, видимо, решив, что во сне нужный момент наступит раньше.

Я вернулся в свое купе.

В итоге погрузка заняла около часа. Проводники сновали по перрону и по поезду, проверяли билеты, сверяли списки, помогали с вещами – подхватывали чемоданы, закидывали на верхние полки, подталкивали замешкавшихся пассажиров.

Кто-то из кандидатов, судя по крикам, забыл свои документы. Благо у Елены были при себе копии всех приглашений и ему не пришлось оставаться в Шуйске. Незадолго до отправления в дверь моего купе постучали. Проводник разносил чай в маленьких стаканах с металлическими подстаканниками.

Я сидел за столом, держа стакан обеими руками, и смотрел из окна, как суета постепенно затихает. Перрон стремительно пустел. Кто-то еще прощался у вагонов, держась за руки, но таких оставались единицы.

Потом раздался гудок. Долгий, низкий, он прокатился над перроном, заставил вздрогнуть тех, кто стоял ближе к составу. Через пять минут по корпусу прошлась дрожь и послышалось шипение, как от сотни змей, – это закрывались двери.

Еще через пять минут гудок повторился. Где-то впереди что-то лязгнуло, поезд дернулся – медленно, почти незаметно, – и перрон поплыл назад.

Я все смотрел в окно. Лица провожающих, руки, машущие на прощание, – все уменьшалось, таяло, исчезало. Женщина в платке бежала за поездом до самого конца перрона, кричала что-то, но слов не было слышно.

Потом перрон кончился, и потянулись улицы Шуйска, огороженные от железной дороги высокими каменными заграждениями. Где-то на заборе висело выцветшее объявление, кто-то вывешивал белье на балконе. Заборы, редкие деревья, мостовая, сменяющаяся булыжником.

Город кончился быстро. Поезд проскочил внешнюю стену и сразу пошел лес. Густой, темный, с редкими просветами полей.

Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Поезд покачивало на стыках рельсов ритмично, убаюкивающе. Мысли текли медленно, в полудреме – все-таки я с пяти утра был на нервах, и теперь меня откровенно клонило обратно в сон.

Чуть больше года назад я был никем. Сирота, чучело, бесталанный, обуза. Тетя Катя кормила, чтобы я не загнулся от работы. Федя бил при каждом удобном случае, а я терпел, потому что не мог ответить. Фая презирала, не считая даже человеком.

Единственное, что у меня было, – упрямство. И голод, который не давал сдохнуть. Голод на то, чтобы быть кем-то, а не вещью, которую можно пинать.

Ночью с двадцать пятого на двадцать шестое июня меня привязали ночью к дереву в лесу. Потом выяснилось, что тетя Катя упросила сотника послать за мной людей – не забыла.

Но честно говоря, я не сомневался, что, пропади я в пасти какого-нибудь Зверя тогда, до того как, благодаря прогрессу в Практике, подтолкнул тетю Катю к осознанию моей для нее ценности, о моей смерти в деревне забыли бы уже через несколько дней, а то и вовсе на следующий же день.

А теперь, двадцать первого августа, спустя, грубо говоря, четыреста дней, я ехал в Вязьму, поступать в академию. С наградой за первое место; с деньгами, которых хватило бы, чтобы купить половину моей деревни, если не всю ее; с силой, о которой тогда не смел мечтать.

Четыреста дней, отделяющие жизнь недочеловека и чучела от жизни человека, которому достаточно дернуть за шнурок, чтобы уже через пять минут в дверь постучался проводник имперского поезда, готовый выполнить почти любую мою просьбу.

Правда, жизни того Сашки и этого Александра Червина разделяли не только дни календаря.

Сева, который бросился под удар, чтобы прикрыть меня, когда Маг с ледяной саблей пошел в атаку. Петр, который держал строй и погиб, защищая товарища, пока я сражался с Большим. Другие ребята, которые погибли в войне с Сизыми Воронами, в разборках с Лисьим Хвостом, в сражении с Роканиксами. Я не смог их уберечь. Я запомнил их лица, имена, голоса, выжег их в памяти. Но это никого не могло вернуть.

Аня. Любовь, тепло, надежда на лучшую жизнь, непередаваемый восторг обладателя Духа, которые я ей дал, а потом разом отобрал все это, потому что принимал решения, не думая о далекоидущих последствиях.

Звездный, отдавший свою жизнь, чтобы я смог спастись.

Открыл глаза. Поезд шел ровно, мягко покачиваясь. За окном проплывал лес – сосны, березы, редкие ели. Иногда – скошенные поля с копнами сена. Иногда – холмы, уходящие к горизонту, поросшие кустарником. Небо было высоким, чистым, без единого облака.