Чтение онлайн

Ночевали по-разному. Если к закату успевали доехать до придорожной гостиницы или постоялого двора, останавливались там, платили за кров и охрану. Если нет — разбивали лагерь прямо в поле или на опушке, в стороне от дороги, минуя города и заставы.

Платить пошлины за каждый тюк с шелком — верный путь разорить купца Горохова еще до того, как товар дойдет до покупателя. Риск в ночевке под открытым небом был, разумеется, но для того и был отправлен такой немаленький отряд. А пока что — полная тишина. Никаких следов, никаких Звериных рычаний вдалеке, только ветер да редкий крик ночной птицы.

За эти дни я неплохо, по-деловому познакомился с Ильей Алексеевичем. Он оказался не просто помощником или приказчиком купца Горохова, а его правой рукой, человеком, который знал о торговле, деньгах и людях все, что можно было знать.

Лет ему было под пятьдесят, лицо обветренное, в сетке морщин, но глаза под густыми бровями оставались смеющимися и живыми, все замечающими. И он любил поговорить, особенно когда дело касалось его ремесла.

Сидя в седле или на бревне у вечернего костра, он без устали, постоянно рассказывал истории. Как начинал мальчишкой-подпаском у своего дяди-скотопромышленника, как попал в ученики к старому хитрому приказчику, как едва не разорился на первой же самостоятельной сделке с пенькой, но выкрутился, найдя нового покупателя в самый последний момент.

— Главное в любом деле, Саша, будь то торговля или, гляжу я, ваше опасное ремесло, — говорил он, попыхивая короткой почерневшей трубкой, — не товар, и даже не деньги, которые крутятся вокруг. Главное — люди. Надо смотреть им прямо в глаза, когда говоришь, и слушать не только слова, а как они сказаны, с какой ноткой, с какой паузой. Вот, скажем, везешь ты этот самый шелк. Товар дорогой, красивый, все его хотят урвать. Но одни будут лезть с ножом, прямо, по-волчьи. А другие — подъедут с улыбкой, станут предлагать «выгодное» сотрудничество, «защиту» от тех самых с ножами. Отличить первых от вторых, а главное, вторых от третьих, которые и правда могут быть полезны, — вот это и есть искусство. А учится оно только так. — И он показывал указательным пальцем, черным от табака, сначала на собственный лоб, а потом на уши.

Он рассказывал о тонкостях контрактов, о работе с долгами и залогами, о том, как распознать фальшивые имперские рубли на вес, на звук и даже на запах, о легальных и полулегальных тонкостях обхода таможенных пошлин… Не как преступник, а как человек, знающий законы и их лазейки лучше иных сборщиков.

В его рассказах не было морализаторства или хвастовства, но была огромная практическая мудрость выживания в мире, где каждый хочет тебя обмануть. Мире, пока что мало знакомом, но в который мне, скорее всего, рано или поздно придется войти.

Я слушал, кивал, иногда задавал короткие уточняющие вопросы. Это было другое знание. Не про силу Духа и скорость кулака, не про общие правила поведения с людьми, а про силу ума, терпения и хитрости. И я понимал, что оно может быть не менее важным.

На пятый день, когда солнце уже клонилось к вершинам дальнего лесистого холма, мы снова не успели до намеченного ночлега. Марк, посовещавшись короткими фразами с Романом Романовичем и получив кивок от Ильи Алексеевича, приказал становиться лагерем на широкой, открытой заснеженной поляне, в доброй сотне саженей от кромки темного леса.

Работа закипела быстро, уже отработанными, привычными движениями. Снег на площадке для палаток расчистили лопатами, в самом центре поляны поставили в плотный круг все пять тяжелых телег с шелком — наш драгоценный, уязвимый груз, — создав из них неплохое импровизированное укрепление.

Снаружи этого круга, вплотную к колесам, поставили палатки для людей — десять небольших, низких, на троих-четверых каждая, входом внутрь круга. А уже по внешнему периметру, в двадцати-тридцати шагах от палаток, у самой границы света, разожгли шесть больших костров — не столько для тепла, сколько для света и отпугивания Зверей.

Пламя, пожирая сухие сучья и хворост, высоко взметнулось к черному звездному небу, осветив округу неровным, багрово-оранжевым заревом. Запах едкого дыма, смолистых сосновых веток и варящейся на скорую руку в большом котле похлебки смешался с чистым, колючим запахом снега и терпким ароматом лошадей, привязанных на временную коновязь рядом с телегами.

В обозе, помимо Ильи Алексеевича, было еще десять человек — пять кучеров и пять их помощников-охранников. Вместе с нашими восемнадцатью получалось почти тридцать ртов, которые нужно было накормить, и тридцать пар глаз, которые могли и должны были по очереди смотреть в темноту.

После быстрого ужина — той же густой похлебки с мясом и сухарями — люди, зевая и потягиваясь, быстро стали расходиться по палаткам. Мороз крепчал, звезды на черном бархате неба казались ледяными иглами, и завтра снова предстояло вставать затемно. Трое караульных на первую смену — один наш и двое обозных — заняли свои места у крайних костров, завернувшись в тулупы.

Я посидел у самого горячего костра еще несколько минут, наблюдая за яркими языками пламени. Привычное внутреннее беспокойство, тяга к движению, к проверке себя снова дали о себе знать — настойчиво и неотступно.

Сидеть в душной палатке, слушая храп соседей и копошась в узком спальнике, не хотелось категорически. Тело, отдохнувшее за день в седле, требовало работы, напряжения, подтверждения того, что оно все еще мое и все еще готово.

Я встал, отряхнул с колен снег, прошел мимо сидящего чуть вразвалочку у своего костра караульного и вышел за круг света в сизую, холодную мглу. Здесь, в полосе глубоких теней, было достаточно места и тишины.

Снял с плеча колун в его кожаном чехле, расстегнул ремешок, и холодный металл тускло блеснул в отсветах далекого пламени. Привычная, уверенная тяжесть легла в ладонь.

Пара часов работы в темноте и тишине. Чтобы не терять острое, животное чувство дистанции и баланса. Чтобы быть готовым, если эти тишина и тьма окажутся обманчивыми.

Колун в моей руке описал очередную медленную, контролируемую дугу, и я замер, удерживая его вес на вытянутой вперед руке, чувствуя, как под кожей напрягаются и перекатываются мышцы плеча, спины и живота.

В этот самый момент взгляд, бездумно блуждавший по темному горизонту, зацепился за движение. Не там, где должен был быть лес, — он чернел слева от нас, — а прямо перед нами, на расстоянии, которое я грубо оценил в километр, если не меньше, из более темной полосы редкого, низкого кустарника выползали, отделяясь от общего фона, фигуры.

Не звери. Люди. Они шли цепочкой, низко пригнувшись, но быстро. Их движения были резкими и торопливыми. Я бросил колун на снег, не убирая в чехол, и прищурился, активируя духовное зрение.

Ночной мир вспыхнул мягким разноцветным свечением. Их было больше двадцати. Я быстро пересчитал. Двадцать один, если точно. У большинства — упорядоченное, стабильное свечение Духовных Вен.

Но вот трое, шедших чуть впереди и в центре, светились иначе. Их свечение было плотнее, сконцентрированнее, не размазано по всему телу сеткой каналов, а сфокусировано в груди, пульсируя ровным, мощным светом.