Чтение онлайн

Хорошо известно, что первые датированные записи были сделаны еще в эпоху Шан (начиная примерно с XV в. до н. э.) жрецами аньянского оракула. Регулярно составлявшиеся ими полные гадательные тексты [174] включали наряду с упоминанием предмета гадания и ответа на заданный вопрос также результативную часть, содержавшую сведения о том, как проявились сделанные жрецом предсказания.

В XII в. до н. э. составители гадательных текстов начинают применять в некоторых случаях точную хронологическую фиксацию гаданий и связанных с ними событий по годам правления шанских ванов [175] .

К этому же периоду относятся надписи на костях, лишенные гадательных формул. Они носят чисто «светский» характер и обычно представляют собой весьма краткие рассказы о деяниях вана [176] . Очевидно, в подобных случаях шанский писец использовал готовую форму результативной части гадательного текста. На это, в частности, указывает способ датировки этих сообщений.

Интересно отметить, что некоторые современные исследователи видят в такого рода надписях не результат случайно возникшей потребности сохранить память о каком-либо событии, а свидетельство зарождения в конце Шан практики регулярного составления придворными писцами вана текстов историко-документального характера [177] . Это, по-видимому, соответствует действительности, ибо эпиграфические материалы, относящиеся к периоду, непосредственно следовавшему за падением государства Шан и установлением власти династии Чжоу, открывают картину необычайного роста общественно-политического значения документальных и исторических записей. Тексты, покрывающие поверхность сотен западночжоуских бронзовых ритуальных сосудов, содержат сведения о передаче территорий в управление представителям знати, о многообразных методах вознаграждения за службу, о походах против соседних «варварских» племен и захваченной при этом добыче, о границах между территориями, подвластными различным чжоуским кланам, и т. д. Бронза в этих случаях играла роль «вечного» материала, который должен был сохранить документ в течение многих поколений.

О том внимании, которое в период Западного Чжоу уделялось официальным документам, свидетельствует наличие при ванском дворе специальных архивов для их хранения [178] . (Интересно, что четыре наиболее ранних из числа западночжоуских документов на бронзовых сосудах еще сохраняют некоторые внешние особенности шанских надписей: датировочная формула помещена в них в конце текста. Позже дату стали проставлять в начале текста [179] . В дальнейшем эта особенность сохраняется на протяжении столетий, она становится характерной не только для документов, выданных от имени чжоуского вана, но и от имени многочисленных местных правителей VIII-III вв. до н. э., ее переносят в свои труды составители хроник).

На вопрос, в чьем ведении находились функции, связанные с составлением документальных и исторических записей (наблюдение за календарем и определение, на каком году правления, в каком месяце и в какой день свершилось событие, хранение государственных архивов, точное фиксирование фактов), отвечают свидетельства нарративных источников, относящиеся уже к восточночжоускому периоду, когда в древнем Китае произошло заметное ослабление политической власти чжоуских ванов, сопровождавшееся ростом самостоятельности местных правителей. Современными исследователями было установлено, что составление календаря, включавшего программу государственных богослужений, входило в обязанности ши, особой коллегии чиновников-жрецов [180] . Известно, что им принадлежал также высший надзор за государственными культами: при священнодействиях и церемониях они выступали как жрецы и священнослужители, они же гадали по костям животных и были астрологами [181] .

Меньше внимания исследователи обращали на ту сторону деятельности представителей коллегии ши, которая с современной точки зрения носила чисто «светский» характер. Однако свидетельства источников и здесь достаточно выразительны. Начнем с наиболее ранних. В речи чжоуского Цзин-вана [182] , приведенной в «Цзо чжуане», содержится следующий рассказ о том, каково было происхождение клановых прозваний нескольких ши, живших в царстве Цзинь в VIII в. до н. э.: «Сунь Бо-янь ведал в Цзинь законами (дянь) и списками (цзи), участвовал в делах управления [страной], поэтому ему дали родовое прозвище Цзи. Когда два сына Синь-ю [183] , [происходившие из рода] Дун, прибыли в Цзинь, там появились [новые] ши, носившие фамилию Дун» [184] . В этом отрывке цзиньский ши Сунь Бо-янь выступает как хранитель архива, причем тот факт, что он активно участвовал в политической жизни страны, недвусмысленно указывает на то, что находившийся в его ведении архив был государственным, а не религиозным. Есть другие свидетельства, характеризующие представителей коллегии ши как чиновников, ведавших государственными документами. Так, согласно «Цзо чжуаню», чжоускому нэй ши Шу Син-фу было поручено участвовать в акте вручения указа вана цзиньскому государю (вторая половина VII в. до н. э.) [185] . В том же источнике сообщается, что некий цзиньский вай ши по просьбе одного из сановников дал справку о содержании начальных статей официальных договоров между правителем и главами сильных родов (середина VI в. до н. э.) [186] .

Согласно «Планам Сражающихся царств», в Чжао имелась должность юй ши, на обязанности которого лежал прием дипломатических посланий, направлявшихся чжаоскому вану [187] . Как показывает история с луским да ши по имени Кэ (конец VII в. до н. э.), ши, выступая в сложных случаях, возникавших в ходе государственной жизни, в качестве советников, не только знакомили сановников с документальными записями, но и подыскивали подходящие к данной ситуации поучительные примеры как из недавнего прошлого своей страны, так и из общечжоуских исторических преданий и генеалогических легенд [188] .

Последнее обстоятельство перекликается с сообщениями источников о том, что некоторые представители коллегии ши исполняли функции хронистов. Так, в «Основных записях царств Цинь» Сыма Цяня под 763 г. до н. э. сказано: «Впервые учредили [должность] ши, чтобы записывать события» [189] . Имеются аналогичные сообщения, относящиеся к периоду Чжаньго: «[Чжаоский ван] встретился с циньским ваном в Мяньчи. Выпив вина и захмелев, циньский ван сказал: "Я слыхал, что ты, чжаоский ван, хороший музыкант. Прошу тебя, сыграй на гуслях". Когда чжаоский ван коснулся струн, циньский юй ши вышел вперед и записал: "В такой-то год, в таком-то месяце, в такой-то день циньский ван и чжаоский ван пировали во время встречи и [циньский ван] приказал чжаоскому вану сыграть на гуслях"» [190] . Сведения о чжаньгоских юй ши были обобщены Ду Ю (735-812), который писал: «В период Чжаньго тоже имелись юй ши. На встрече Цинь и Чжао в Мяньчи каждая из сторон повелела [им] записывать свои поступки. Еще [известно, что] Шуньюй Кунь говорил цискому вану: "Когда юй ши выходят вперед, они выполняют обязанности регистраторов фактов"» [191] .

Таким образом, среди многочисленных обязанностей членов коллегии ши выделяется весьма выразительный комплекс, имеющий непосредственное отношение к зарождению и развитию древнекитайской историографии: наблюдение за временем, выполнение функций архивариусов, регистрация фактов. Действительно, в позднечжоуских нарративных источниках имеются ссылки на несохранившиеся сочинения хроникального характера, которые назывались ши цзи (записи ши). В «Люй ши чуньцю» сказано: «Цзы Ся по дороге в [царство] Цзинь оказался проездом в [царстве] Вэй. Был там [один человек], который прочел [одну фразу] в ши цзи [следующим образом]: "Цзиньское войско, как три свиньи, переправилось через Хуанхэ". Цзы Ся сказал: "Это неверно. Здесь говорится, что [событие произошло] в день "ихай". Известно, что иероглиф "и" походит на "сань" (три), а "ши" (свинья) напоминает "хай"» [192] . Упоминает записи ши и Сыма Цянь: «Кун-цзы читал ши цзи. Дойдя до того места, где говорилось о восстановлении [владения] Чэнь [царством] Чу, он воскликнул: "Сколь мудр чуский Чжуан-ван"» [193] . Эти сообщения с несомненностью свидетельствуют, что к V в. до н. э. из отдельных хроникальных записей были уже составлены сводные тексты.

Материалы официальных хронистов служили иногда основой также и для исторических сочинений, обозначавшихся термином «чуньцю» (весны и осени) [194] . К началу периода Чжаньго такого рода сочинения были созданы в большинстве восточночжоуских царств. В одном из фрагментов утраченного ныне раздела из трактата Мо-цзы (ок. 468-376 гг. до н. э.) говорится: «Я видел происходящие из ста царств чуньцю и ши [цзи]» [195] . По кратким упоминаниям в памятниках древней и средневековой литературы, по отдельным дошедшим до нас цитатам сейчас известны чуньцю царств Лу [196] , Цзинь [197] и др.

В нашем распоряжении имеется лишь один источник, по которому можно в достаточной мере судить о внутренней структуре и особенностях изложения исторического материала, присущих восточночжоуским хроникам. Это «Чуньцю», известный конфуцианский канон, для которого вышеупомянутый terminus technicus стал именем собственным. Согласно свидетельствам Мэн-цзы [198] и Сыма Цяня [199] , Конфуций составил «Чуньцю» на основе различных ши цзи. Материал расположен в ней по годам правления луских царей, живших в период между 722 и 481 гг. до н. э. Внутри каждого годового комплекса записи распределяются по сезонам, иногда по месяцам и дням. Для собранных в «Чуньцю» хроникальных записей характерны крайняя лаконичность и нечеткость в описаниях, что, очевидно, отражает достаточно низкую потребность в фиксации исторических событий. К этому следует добавить, что круг фиксируемых хронистом событий в «Чуньцю» весьма узок, а связь, устанавливаемая между ними, чисто внешняя.

То обстоятельство, что авторство «Чуньцю» с глубокой древности приписывали Конфуцию, поддерживало постоянный интерес к вопросу об истинном характере содержания памятника. Уже в высказываниях столпов раннего конфуцианства были заложены основы ставшего впоследствии традиционным представления о том, что в «Чуньцю» таится концентрированное выражение этикополитической идеи Конфуция.

На протяжении двух тысячелетий «Чуньцю» обросла необозримой ортодоксальной экзегетической литературой, создатели которой неутомимо пытались истолковать ее хроникальные записи как зашифрованные моральные формулы. Это было особенно характерно для ученых направления «школы нового текста» (цзинь вэнь цзя), один из позднецинских реставраторов которой писал следующее: «Те, кто берется рассуждать о "Чуньцю", должны знать, что целью труда Конфуция было создание канона для всех последующих поколений, а не написание истории для одной эпохи. Различия по стилю и структуре между каноном и историей заключаются в том, что история содержит непосредственное изложение собранных [ее создателем] фактов, правда и ложь в ней очевидны, и нет нужды прибегать к восхвалениям и порицаниям, в то время как в каноне необходимо превозносить правду и порицать ложь, чтобы утвердить [неизменные] устои и законы» [200] .