Плохой мальчик
Шрифт:
– Альберт!!! А-а-а-а!!! Он здесь!
Она бросается к двери, чтобы позвать отца. Я кидаюсь за ней по узкому коридору, ведущему в их спальню, пытаюсь перехватить, но Мила успевает дотянуться до ящика стола. Её пальцы судорожно шарят внутри, и вот уже в руке блестит знакомый отблеск металла…
Время будто замедляется в эту секунду. Я вижу, как она дёргает затвор, как её руки дрожат, как глаза наполняются паникой. Всё это за считанные секунды, но для меня будто на перемотке… Она разворачивается, и в панике направляет оружие в мою сторону. Ей руки дрожат, когда мы слышим детский голос, который очень быстро возникает впереди меня… Я даже не успеваю сообразить, в какой момент это маленькое хрупкое тельце преграждает мне путь.
– Мама?!
Девочка замирает, широко раскрыв глаза, не понимая, что происходит. Прямо передо мной.
Я тут же отталкиваю её в сторону одновременно с громким оглушающим звуком выстрела… В этот момент всё остальное перестаёт существовать: нет отца, нет Милы, нет прошлого, нет будущего – только она, маленькая, испуганная, которая отлетает от меня, будто по дуновению ветра…
Я резко вдыхаю в этот момент, ощущая жжение. Обжигающая боль раздаётся в груди, будто кто-то вонзил внутрь раскалённый нож. Я чувствую, как силы покидают тело, колени подкашиваются, и я падаю на пол. Сначала на них, затем – просто плашмя. Перед глазами всё плывёт, но я успеваю заметить, как Ника закрывает лицо руками и начинает плакать в истерике. Мила роняет пистолет с глухим звуком.
В комнату вбегает Марина… Я слышу её крик… Я его даже физически на себе ощущаю…
– Анжей, нет… Любимый… Нет, пожалуйста… – её руки трясутся, когда она прижимает ладони к моей груди. Вижу кровь на её пальцах – ярко-красную, которая моментально отзывается внутри привкусом и запахом металла…
Сквозь шум в ушах слышу голос отца:
– Машину скорой помощи на адрес…
Марина плачет, что-то говорит, но я уже не разбираю слов… Её лицо расплывается перед глазами, становится размытым пятном. Чувствую, как холод проникает в тело, а дыхание становится всё тяжелее. Последнее, что я ощущаю – её пальцы, судорожно сжимающие мою руку. Хочу сказать ей спасибо за то, что показала, что значит любить. Спасибо за всё, но не могу… А потом всё гаснет… И наконец наступает… Темнота…
Глава 68.
Марина Чемезова
Я бросаюсь к нему, трясущимися руками прижимаю ладони к его груди. Кровь. Так много крови. Она хлещет так, что у меня скользят пальцы…
– Любимый… Нет, пожалуйста… – голос срывается, в горле ком.
Его отец кричит о скорой. Я не различаю слов, слышу только гул в ушах и собственное прерывистое дыхание.
Влажными пальцами тычу на экран, набираю… Слыша, как он разговаривает по громкой связи с диспетчером, тут же сбрасываю, пытаясь прийти в себя. Сделать хоть что-то…
– Пожалуйста, не бросай меня… Я тебя умоляю… Анжей… Не бросай…
Голос дрожит, всю трясёт…
Но скорая приезжает очень быстро, потому что Черновы, видимо, в приоритеты. Я про старшего говорю… Видимо, так…
Они проводят какие-то реанимационные действия. Мне кажется, у него что-то с лёгкими, потому что я уже слышала о таком и видя, как ему дренируют межрёберье, я вся сжимаюсь, но зато он начинает дышать...
– Быстрее, на носилки и грузим, – комментирует один из мужчин, проводящий манипуляции. Всё происходит очень быстро.
Ещё до того, как Анжея укладывают на них, я бросаюсь к нашей машине – там, съёжившись, сидит Айс. Его глаза полны ужаса, он дрожит всем телом.
– Тише, малыш, тише, – шепчу я, подхватывая щенка на руки и тут же захлопываю дверь. – Всё будет хорошо, мы поможем Анжею… Не бойся…
Прижимаю Айса к груди, прячу под курткой – так ему теплее, да и мне спокойнее, что он рядом, не потеряется в этой суматохе.
Два здоровых мужчины несут Анжея в сторону машины скорой помощи. Я бегу рядом, вцепившись в его руку. Пальцы скользят по крови, но я держу, держу изо всех сил, будто так смогу удержать его здесь, с собой.
– Кто поедет с ним? – спрашивает фельдшер.
Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. В этот момент рядом появляется Альберт Викторович. Он бледен, как моль, но держится прямо.
– Я поеду, – говорит он твёрдо.
Внутри всё сжимается от ненависти. Я понимаю, что он делает это не ради сына. Он боится, что Милу посадят, а значит, всплывёт всё – и брачный контракт, и любовница, и смерть Александры.
Мы залезаем в машину скорой. Айс, спрятанный у меня на груди, чуть слышно скулит. Я глажу его по голове, шепчу:
– Тихо, малыш. Всё будет хорошо.
Анжей без сознания. Дыхание прерывистое, лицо бледное, почти серое. Я держу его за руку, глажу пальцы, шепчу что-то бессвязное – слова утешения, обещания, мольбы. Я не знаю, что говорить с такие моменты. У меня душа покинула тело. Я не дышу, глядя на него…
А потом вдруг слышу ненавистный мне до глубины души голос сбоку.
– Скажи, что это я стрелял, я прошу тебя… – тихо, почти шёпотом, говорит Альберт Викторович.
– Заткнитесь, – срываюсь я. – Замолчите.
– Девочка, скажи так… Иначе Ника останется без матери… Умоляю… Я отдам вам половину всего… Половину всего, что есть!
– Замолкните! – я срываюсь на крик, слёзы катятся по щекам. – Вы… Вы…
Мне больно. Не физически – морально. Будто пуля попала не в Анжея, а в меня, пробила лёгкое, и теперь я задыхаюсь. Дышать тяжело, перед глазами всё плывёт. Я хочу убить этого человека. Я его ненавижу. Всем своим существом. Внутренностями. Если он его у меня забрал… Если забрал…
– Держись… Прошу тебя, родной мой… Я тебя люблю… Я так тебя люблю… – шепчу я, наклоняясь к Анжею. Роняю голову на носилки… Чувствую, какая у него ледяная рука… Просто ледяная. Словно это не человек вовсе, а часть этих носилок…
Мы быстро доезжаем до больницы. Анжея забирают в реанимацию. Меня просят дать показания.
– Опишите, что произошло, – мягко говорят в регистратуре. – Нам нужно будет передать информацию в полицию, потому что это огнестрел…
Я замираю. В голове крутится мысль, если я скажу правду, Милу посадят. А Ника останется без матери. Девочка, которая так радовалась при виде Анжея… которая ничего не знает о грязных играх взрослых. И мне так её жаль, так жаль, что я просто не понимаю, как мне быть дальше…
Сжимаю кулаки, глотаю слёзы. Собрав волю в кулак, пишу, что стрелял его отец…
Ненавижу его. Находиться рядом не могу – меня буквально тошнит от его вида, от его голоса, от его фальшивого беспокойства. Но выбора нет…
Когда показания собраны, врач выходит из операционной. Мы оба, я и эта сволочь, сидим в коридоре и молча ждём. Я – чуда, а эта сволочь – наказания, судя по всему…
– Операцию провели, – говорит врач. – Пока в реанимации… Но состояние стабильное…
Меня отпускает – всего на одну секунду. Осознание, что он жив, накрывает волной облегчения. Я закрываю лицо руками, плачу – уже не сдерживаясь. Навзрыд…