Чтение онлайн

— Бинты на ёго псуваты. Свайму Ивану не хватает, а ёму.

Я б ёго пэрэвязав!

— Вы бы меньше трепались, старшина, — сказал Ванин.

— А што, нэ правда?

Ванин поправил ремень.

— Мы за ним едва не до станции бежали. Он в меня весь «парабеллум» разрядил. Он в полку нужен. А вы — бинты, бинты!

— Нэ бачылы в полку такой гниды!

Цветков молчал. Ванин поднял из-под ног истоптанную шапку.

— Ладно, я пошел. Смотрите немца.

Он, пригнувшись, вылез из блиндажа, за ним выскочила Пулька.

Но вскоре в блиндаж влезло трое раненых, Цветков начал их перевязывать. Стало тесно. Васюков накинул на себя шинель и вылез в траншею.

Было темно, дул сильный ветер. В воздухе носились снежинки.

Васюков пошел искать Ананьева, чтобы проститься с ним, прежде чем отправиться в санроту.

Автоматчики уже поустраивались в чужой траншее, некоторые свернулись в своих же ячейках, другие грелись, притаптывая и пристукивая каблуками.

— Где командир роты, не видели?

— Там, впереди. С Ваниным.

Васюков прошел еще по траншее и услышал голос Ананьева. Командир роты притишенно рассуждал с кем-то:

— Конечно, могут и ударить. Но теперь пусть сунутся. Это им не в голом поле. Вот переночуешь, а утречком всех раненых — в тыл. К завтраку в медсанбате будешь.

— Нет, уже все. Не дожить мне, — возражал кто-то ослабевшим голосом.

— Да ну, брось! — мягко успокаивал Ананьев. — Не дожить, не дожить! Доживешь! Попадешь в госпиталь, быстро на ноги поставят.

Васюков пошел на голоса и из-за поворота траншеи увидел недостроенный блиндаж-яму с четырьмя бревнами-стояками по углам. В нем кто-то лежал на шинели, обвязанный бинтами, и у его ног тихо сидел Ананьев. Гриневич с Пилипенко молча стояли в траншее, возле них прислонился к стенке траншеи Зайцев, автоматчик из взвода Пилипенко.

— Кто это? — тихо спросил Васюков, указывая на раненого. Ананьев поднял голову.

— А, Васюков! Ну как?

— Да ничего, — сдержанно ответил Васюков. — В плечо вот.

— Могло быть хуже, — сказал командир роты. — Я было подумал: хана ординарцу.

Раненый слабым движением повернул голову.

— Васюков…

Васюков подошел ближе и в темноте едва узнал Кривошеева.

— Васюков, и ты тоже?..

— Да я легко, Кривошеев. А ты как? Трудно?

— Да вот попало… — выдохнул, не договорив, Кривошеев.

— Ничего, не унывай, — слабо утешил его Васюков.

В траншее трудно вздохнул Гуменюк, земляк раненого. Все помолчали, и Ананьев строго спросил:

— Ну где тот разгильдяй Цветков? Долго его ждать надо?

— Цветков в блиндаже, — сказал Васюков. — Раненых перевязывает.

— Тяжелые?

— Да нет, вроде легкие.

— Легкие! Тут вот Кривошеева спасать надо. А то перевязал и бросил. Ну погоди, доберусь я до этого Цветкова!..

— Ладно, потом, — тихо сказал из траншеи Гриневич.

— Нет уж, откладывать не буду. Я его научу родину любить! Потерпи немного, Кривошеев.

— Так я уж терплю…

— Я как чувствовал, — скорбно сказал Гуменюк. — Когда младший лейтенант позвали, екнуло мое сердце! То всегда вместях были, а тут… Земляки все же, из одного села. Вот отлучился, и надо же…

Вскоре кто-то появился в траншее, и в яму-блиндаж с сумкой на животе протиснулся Цветков.

— Почему долго ждать заставляешь? — набросился на него командир роты.

— А я с ранеными.

— А почему этого бросил? Он что тебе — легче других ранен?

— Я перевязал.

— Перевязал и все?

— А что еще? Он безнадежный! Ананьев порывисто шагнул от стены.

— Молчать! Я тебе покажу — безнадежный! Не смей так и думать! Спасти надо.

— Что я, бог? — обиженно сказал Цветков. — У него три проникающие в брюшную полость. Да в грудь навылет…

— Молчать! Чтоб мне ни слова! Он должен жить! Понял?

— А я против, что ли? Пусть живет…

Цветков подошел к раненому, развернул полы его шинели. Потом что-то ощупал там, насторожился, взял за руку и на минуту притих.

— Ну вот… Даже пульса нет. Я же говорил…

— Не может быть, — сказал Гриневич, выходя из траншеи. — Минуту как разговаривал.

— Все. Готов! — объявил Цветков и поднялся. Ананьев вскипел.

— Обрадовался: готов! Я без тебя, дурака, видел: будет готов! А вот он не должен был знать. Понял? Он должен был надеяться, что жить будет. Он же человек, а не животное…

Гуменюк тем временем, видимо, не веря санинструктору, кинулся к Кривошееву. Стоя на коленях, минуту тормошил его, потом вдруг уронил руки и заплакал.

— Ладно, — отходя от гнева, сказал Ананьев. — Пусть полежит до утра. Придет подвода — отвезем, похороним.

Он вышел из блиндажа и пошел по траншее. За ним пошли Гриневич, Зайцев и немного погодя — Цветков.

Васюков, выждав минуту, спросил у Пилипенко:

— Где второй взвод?

— Дальшэ, — махнул тот рукой.

Васюков пошел по траншее, за ним потащился Пилипенко. Вскоре они набрели на отросточек-тупичок, глубоко вдававшийся в сторону немцев. Пилипенко окликнул:

— Чумак, цэ ты?

— Ага, я, товарищ старшина.

— Ну, што чуваты?

Они подошли ближе, Чумак почтительно посторонился перед командиром взвода. На бруствере стоял немецкий МГ с заложенной в приемник лентой. Услышав их, в траншее зашевелился и встал еще один боец, это был пулеметчик Шнейдер. Узнав командира взвода, тот толково, без излишней торопливости объяснил:

— Сначала стреляли. Вон из-за того бугорка. Овражек там или кочка — черт его знает. Бил пулемет. Человек пять перебежали краем — скрылись. Теперь тихо.

Пилипенко, подумав, сказал:

— Ни черта! Воны не дурни ночь в ровы сыдить. Драпанули на станцию. Завтра поднапруть.

— Завтра дадут прикурить, — согласился Шнейдер.

— Може завтра, а може и сегодни, — добавил Пилипенко. — Нэ здумайтэ спати. Гранаты хоть е?

Шнейдер ощупал карманы.

— Есть одна.

— А у тэбэ, Чумак?

— Да нету.

— Хиба вы уси побросалы?

— Ну да! — сказал Шнейдер. — Где это он их побросал? Только в траншее взвод нагнал.