Чтение онлайн

Он глянул на проблеснувшее в неба солнце — оно было еще высоко.

Васюков взял под мышки тело старшины и поволок его в конец траншеи. Возле ячейки Овсеева остановился. Та хранила следы его ног, локтей на бруствере. Но самого Овсеева нигде не было.

С гримасой обиды и отчаяния на лице Васюков огляделся и снова потащил старшину.

Он свалил его в крайнюю ячейку Свиста, вернулся, подобрал утоптанную в землю пилотку, стряхнул с нее землю и прикрыл ею лицо убитого.

В траншее было просторно и пусто. Он остался один.

— Овсеев! — позвал он еще раз, но переезд молчал. И новая гримаса обиды прошлась по молодому лицу Васюкова.

— Подлюга! Одного оставил…

Он сглотнул обидный ком в горле и, поглядывая в притихшее поле, прошел к своей ячейке. Он взял там пулемет, остаток лент и все это приволок на середину траншеи, в бывшую ячейку старшины.

Потом туда же перенес и оставленные в ячейках гранаты, ровненько разложил их в аккуратной нише Карпенко. Потом подобрал чью-то брошенную в траншее лопату и подчистил дно, подровнял разбитый разрывом бруствер. Копая, он то и дело останавливался, прислушивался и выглядывал в поле.

Немцы все отошли на пригорок, огня они не вели. И он решил максимально использовать передышку — подготовиться к новому бою.

Наконец, он все сделал — подготовил ячейку, углубил траншею. Удобно расположил два пулемета на бруствере. Подготовил диски и соединил патроном две последние металлические ленты к «МГ».

Устав сам, сел с тыльной стороны на растоптанном бруствере и поглядел в небо. Там немного прояснилось, иногда из-за туч выглядывало осеннее солнце.

Но оно было еще высоко.

Было тихо, и он сидел, поглядывая через бруствер в поле и понимая, что скоро для него все окончится. Все время он чутко прислушивался, но вокруг было тихо. И вдруг до его слуха донесся новый, сперва даже не понятый им звук. Он поднял лицо в небо и увидел в облачной выси вытянувшийся клин журавлей. Они улетали туда, где теперь было тепло, корм и солнце. Он же оставался на переезде.

И вдруг, когда журавлиный клин уже отдалился, с неба послышался тревожный, полный отчаяния крик:

— Курл!.. Курл!.. Курл!..

Вдогонку за исчезнувшей стаей, из последних сил перебирая крыльями, словно прихрамывая, на небольшой высоте летел отставший, видно, подстреленный, журавлик. От его почти человеческого отчаяния Васюков вздрогнул. Он впился в него полным отчаяния взглядом, но было понятно, что догнать стаю журавлик не мог.

Васюков схватился за голову, зажал уши, чтобы не слышать его тоскливого крика, и сидел так, пока тот не исчез из облачной выси. Когда же боец опустил руки, новые звуки появились в пространстве. Где-то шли танки.

Он взглянул в поле и снова застыл в неподвижности. По обе стороны от дороги по пригорку расползались танки, их было много, за ними разбегалась, занимая для атаки боевой порядок, пехота.

Танковый гул и грохот наполнили простор, дрожала земля, осыпались края траншеи. Гул все усиливался, и Васюков спрыгнул в траншею.

Он взял в обе руки по тяжелой противотанковой гранате и прижался спиной к дрожащей стене траншеи.

Ждать ему оставалось немного. Уходить было некуда.

Раскисшая дорога, ветер, снег пополам с дождем. Ветер рвет с головы капюшон, надувает пузырем на спине плащ-накидку, и командир роты Ананьев то и дело хватается за фуражку, чтобы удержать ее на голове. Он упрямо идет против ветра, за ним бредут бойцы. Это рота автоматчиков, колонна которой довольно-таки растянулась по грязной дороге, бойцы идут по обочинам и даже за канавой в поле.

На склоне пригорка Ананьев повернулся спиной к ветру и прошел так задом, осматривая колонну.

— Старшина Пилипенко!

Бредший по обочине командир первого взвода старшина Пилипенко не расслышал команду, и Ананьев повторил громче:

— Пилипенко! Глухарь старый…

Пилипенко вздрогнул, обернулся к бойцам, тихо подогнал некоторых и побежал к командиру роты.

Ротный, нахмурясь, смотрел вдоль колонны.

— Ванина — ко мне!

Команду передали по колонне, Ананьев проследил за тем и ждал, когда на обочине появится командир второго взвода младший лейтенант Ванин.

Но вместо Ванина из колоны выскочила Пулька — игривая молодая собачонка, она пробежала по грязи к командиру роты, испуганно тявкнула на него и повернула назад. Боец в длинной плащ-палатке, угол которой волочился сзади, прихлопнул подошвой по грязи, разбрызгав снеговую кашу, и Пулька испуганно метнулась за канаву.

Бежавший по дороге Ванин остановился.

— Ты что?

— А что она… лает!

— На дурака лает. А ну лезь, доставай!

Но боец не хотел лезть в воду, забирал в сторону, и Ванин, ступив в лужу, взял на руки мокрую Пульку.

Ананьев шагнул по дороге.

— Напрасно! Надо бы того пентюха заставить.

Ванин коротко доложил о прибытии, но ротный не ответил — из ветреных сумерек появился замполит роты лейтенант Гриневич. Отряхнув от снега мокрую палатку, спросил:

— Что случилось?

— Да вон Лоскутников Пульку в воду загнал, — сказал Ванин. — Мешала ему…

— А вообще — зачем вам собака? — подумав, сказал Гриневич.

— Как это зачем? Живое существо ведь.

— Какое существо! Хотя бы существо, а то…

— А то щенок шелудивый, — закончил за него Ананьев.

— Вот именно. Только демаскирует. На месте командира роты я бы приказал пристрелить и все.

— Пусть живет! — тихо сказал Ананьев. — Или боишься — нас переживет?

— К нам это не относится. А вот лает некстати.

— Если на Пилипенковых, то кстати. Командир взвода не командует, так хоть собачонка полает.

Устало бредший за командиром Пилипенко насторожился.

— Усэ вам Пылыпэнко! Што я буду пидгоняты кожного. Бачытэ, яка дорога?