Чтение онлайн

Фильм мы выбрали, не сговариваясь. "Пила", так "Пила", я и не ожидала чего-то сопливо-романтичного. В фойе набрали вкусностей: самое большое ведро солёного попкорна, бутылку газированной воды и полулитровый стакан с резаными фруктами. Устроились на последнем ряду, Андрей накрыл мои обнаженные плечи своей рукой, и всё пошло просто идеально.

Мне было комфортно в его обществе, нравилось смотреть то на экран, то на его пальцы, таскающие хлопья жареной кукурузы. Фильм, конечно, оказался малость ужасающим. В нём было много жестоких кадров, и общая атмосфера создавалась какая-то гнетущая. Но саундтрек на высоте, и я медленно жевала ломтик яблока, наслаждаясь просмотром. А потом как гром среди ясного неба:

— Я тоже хочу кусочек, — чувственный шепот у самого уха, и я словно раскололась на миллион частиц.

Умом поняла, что речь шла о яблоке, и протянула Андрею стакан, а внутри набирало обороты стихийное бедствие. Нестерпимо видеть его губы, касающиеся горлышка бутылки с напитком, и прямо заворожило движение кадыка, когда сделал глоток.

— Забирай назад, жадина, — возвратил мне фрукты. — А то так смотришь, будто насильно отобрал.

— Я хочу тебя поцеловать, — зажмурившись, как от зубной боли, выпалила и стала ждать очередной ехидной отповеди.

— Когда я чего-то хочу, маленькая, — вполне серьезно произнёс Андрей, склоняясь к самому моему лицу, — я это делаю и никогда не спрашиваю разрешения. Но сейчас мы не будем целоваться.

— Почему? — вопросила одними губами, не в силах справиться с настигшим разочарованием.

— Потому что я не целуюсь на первом свидании, — пояснил шутливо, и тон вполне соответствовал дурашливому настроению. — Неужели ты считаешь меня легкодоступным?

После чего набрал целую пригоршню попкорна и набил рот, пожирая с неприличным хрустом. А я и обидеться не могла, потому что рассмешила его выходка. И ещё мне очень хорошо, ведь, по сути, он только что дал мне разрешение творить, что заблагорассудится.

Прошлое

Мы никогда не жили в достатке, не покупали лишних или ненужных вещей. Я не могла похвастать перед одноклассниками красивыми письменными принадлежностями или без стеснения пригласить к себе гостей. Да, у нас с Милкой была отдельная комната, и мы поддерживали в ней порядок, однако стены давно требовалось оклеить новыми обоями, ковер на полу пестрел яркими заплатами из остатков шерстяных ниток, а мебель утратила былой лоск и кое-где облезла и вышаркалась до слоя прессованных опилок.

Милка жила с нами уже пятый год, и до сих мы вынуждено делили одну кровать. Если случалась ругань — одна из нас ложилась на полу, используя вместо матраса старый отцовский бушлат, подбитый изнутри натуральной овчиной. Кто именно переселялся на пол, выявлял жребий.

Я всегда стеснялась этой стороны жизни. Отсутствие денег, в моем понимании, приравнивалась к худшему из пороков. Если тебе нечего кушать, значит, ты недостаточно упорно трудишься, или безграмотно распоряжаешься бюджетом, или ещё что-то.

Случайный эпизод в магазине, произошедший на моих глазах, поменял мировоззрение, далекое от понимания жизненных законов.

Я только закончила с сортировкой фруктов, перебрала шесть коробок яблок, груш и бананов, срезала гниль с тех плодов, которые ещё можно было пустить на продажу по сниженной цене. Эта уценка пользовалась хорошим спросом среди рачительных хозяек — цена втрое ниже, а компот и пироги получались отменные.

И вот отмыла я руки, перепачканные липкой гнилостной массой, а продавщица тетя Зина уже позвала к столу. В то лето в магазине работали всего две женщины, тетя Света — худосочная блондинка с лошадиным лицом, которая однажды перепугала меня до полусмерти. Прямо в разгар рабочего дня в присутствии покупателей женщина, доселе всегда спокойная, хоть и придирчивая к порядку и чистоте, вдруг схватила тяжёлый алюминиевый совок для круп и с хрипением двинулась на меня. Глазища выпучены, в уголке рта пенится слюна, лицо перекошено злобой. Грозила мне совком и рычала, что убьёт.

Соседка с третьего этажа вступилась за меня, покуда остальные шокировано таращились на сумасшедшую. Со всего маху треснула кулаком тетю Свету в лоб и до приезда скорой помощи успокаивала меня и объясняла что-то про эпилептические припадки.

Тетя Зина же была полной противоположностью своей сменщицы. Огромная, словно дом, с пышной грудью и неизменной шапкой химических кудрей цвета спелой моркови, она много смеялась, охотно давала в долг до зарплаты и более всего на свете любила часто и вкусно покушать.

Сегодня наш обед состоял из немыслимых кушаний, выставленных на развернутом листке газеты: пучок зелёного лука, шесть отварных яиц, три жирных сардельки, шмат солёного сала, порубленный на неровные бруски размером с мой палец. Краюха ароматного хлеба, нарезанные кольцами соленые огурцы (свои, бочковые, как пояснила тётя Зина) и рюмка невыносимо пряной домашней горчицы, от одного запаха которой свербело где-то в области затылка. Запивать кушанья предлагалось самодельным квасом, резким, в меру сладким и даже чуточку алкогольным, как мне показалось.

Едва успела отломить кусок хлеба и надкусить сардельку, как в магазин вошел оборванный мальчишка из числа беспризорников, каких много в наших окрестностях. Воровато оглядываясь, приблизился к холодильному прилавку с колбасами, за которым мы привычно обедали, и тоненьким голоском спросил, нет ли очисток от яблок или ещё чего пожевать.

Тетя Зина охнула, шлёпнула поверх трапезы ещё один газетный разворот, явно чтобы прикрыть пиршество от голодных глаз мальчонки, и переваливаясь каракатицей, потопала к витрине с фруктами. Схватила отобранный мною ящик с уцененными обрезанными фруктами, докинула пару хороших яблок и вручила оборванцу.

Я всё это время наблюдала за происходящим с немым изумлением. Во рту куски хлеба и сардельки, но прожевать их не смела.

Пацан, по виду лет десяти, цепко впился грязными ладошками в коробку, наспех поблагодарил женщину и со всех ног побежал к выходу, а по пути выудил из коробки замызганное яблоко с черным боком, которое я, видно, пропустила, и жадно вгрызся в гнилую плоть. Не жевал совсем, проглотил целиком и тут же вновь запустил зубы в немытый фрукт.

Я выплюнула на ладошку куски еды и, давясь рыданиями, побежала в подсобку. Поверить не могла, что кто-то может почитать гнилые, мерзкие, склизкие фрукты за лакомство! И я ещё имела наглость жаловаться на жизнь! Мол, папка у нас забулдыга и дебошир да мамка бессердечная, слова доброго от неё не дождешься. А другие вон как живут! Кусок хлеба у них только по праздникам…

Эта ситуация выбила из колеи на весь день. Возвратилась домой и бесцельно слонялась по комнатам, наводя порядок. Но на самом деле лишь переставляла вещи с места на место. Мне дико больно от того, что не догадалась дать мальчику ничего от себя. Что стоило, к примеру, вручить ему булку хлеба? Или угостить его пачкой печенья? А он хоть знает вкус сдобной выпечки?

Из дурацких раздумий меня вырвала Милка:

— Систер, там к тебе пришли, — и улыбка на лице хитрющая, будто все мои постыдные тайны знала.