Чтение онлайн

— Няку давай, хацю няку!

— Няку будешь после завтрака. А давай забацаем гречу с молоком! Обожаю гречу!

— Дявай, — соглашается мальчонка и копирует папкин жест, поглаживает свой круглый животик, будто тоже любит гречку.

Андрей ловко берется за дело. Насыпает крупу в кастрюлю, промывает под краном, сливает воду, вновь повторяет, затем ставит на плиту и исчезает за дверцей холодильника.

Меня словно заворожило это действо. Наблюдаю, как Смолягин хлопочет на кухне, и просто оторваться не могу от созерцания идиллической картины. Ему очень идёт отцовство.

Тенью подкрадываюсь к нему из-за спины, вытягиваюсь на цыпочках, кладу подбородок на плечо, обнимаю за талию.

— Объявляю перемирие, — шепчу на ухо и остаюсь смотреть за тем, как моет под струёй воды голубику. Набирает полную кружку горячей воды и опускает в неё стаканчик детского йогурта.

Андрей выворачивается из кольца моих рук, подталкивает меня к раковине, а сам наваливается сзади.

— Перемирие принято, — кусает меня за шею.

И утро, а следом и обед проходят своим чередом в относительном спокойствии. Мы вместе готовим завтрак, уплетаем его с аппетитом, играем в самой комфортабельной комнате этого дома — детской, ремонт в которой не оставляет сомнений — Андрей просто восхитительный отец. Мебель, игрушки, одежда: ребёнок ни в чем не знает отказа.

Я могла бы наблюдать за этой парочкой часами и даже неделями, но едва оказываюсь в кресле-мешке, а тело принимает расслабленную позу, как тут же проваливаюсь в сон. Спустя секунду меня будят.

Смолягин прикладывает палец к губам, цыкает и безмолвно тянет меня куда-то по коридору. Божечки, когда он, наконец, угомонится? На спящий ум никакие проблемы не решаются, а наша так и вовсе…

Вижу перед лицом подушку и валюсь в неё с блаженной улыбкой. Андрей устраивается рядом, прижимает меня к своему боку, заводит будильник на телефоне на четыре часа дня и говорит что-то. Понимаю только несколько слов: "поедем к Ксюхе" и "есть, о чем поболтать".

— Как скажешь, любимый, — вроде бы отвечаю ему и проваливаюсь в тревожный сон, в котором танцует женщина из "Бриллиантовой руки" и всё время твердит одну и ту же фразу: "Не виноватая я".

Пробуждение оказывается малоприятным. Вначале меня покидает ощущение размеренного тепла, потом в голову вонзается противный лязгающий звук, сменяющийся пиликаньем, а потом кто-то додумывается протереть моё лицо мокрой тряпкой с запахом мясного рагу. Шершавая ткань елозит по щекам, и всё это сопровождается отвратительными чавкающими звуками.

— Драг, фу! А ну брысь, кому говорят! — командует Андрей, и я с ужасом распахиваю глаза и вижу, как от постели, поджав уши и хвост, отходит лохматое страшилище величиной с пони.

Так значит, меня не протирали, а облизывали. Фу-у-у, мерзость какая.

Вскакиваю на ноги и смотрю вслед шерстяной псине черно-коричневого окраса. Питомец проходит мимо хозяина, ткнув того носом в коленку и дальше мчится по коридору какими-то беличьими прыжками, распушив хвост.

— Скажи мне, что это не одомашненный медведь, — потягиваясь с вытянутыми вверх руками, прошу я.

— Нет, всего лишь крошечный ньюфаундленд. Ему восемь месяцев и он весит примерно, как ты.

Андрей стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди, и очень пристально меня изучает.

— Взял эту зверюгу Андрюхе вместо плюшевой игрушки, — поясняет и продолжает буравить меня взглядом, а я стою, неловко переступая с ноги на ногу, и подыскиваю, что сказать. Но в голову ничего не идёт.

Мы вроде и прояснили что-то, только картинка прошлого всё ещё напоминает пазл из тысячи деталей, который собрали лишь наполовину. Остальные куски валяются рядом, и это такая мешанина одинаковых деталей, что задача представляется почти невыполнимой.

— Где у тебя ванная? — спрашиваю и несмело подхожу.

— Справа по коридору вторая дверь, — объясняет и не думает посторониться, когда прохожу мимо, бочком протискиваюсь между ним и дверью. — Как умоешься, собирайся и поехали. По дороге расскажу, куда и зачем.

И расходимся в разные стороны, чтобы вновь встретиться через четверть часа на кухне. Я при полном параде: мятая футболка, найденные где-то в пыльном углу джинсы, гнездо волос на голове, которое никак не прочесать, и пугающе алый засос на шее от яремной впадины до самого плеча. Пока так и эдак вертелась перед зеркалом в ванной, насчитала несколько ссадин и штук пять синяков на разных частях тела. Словом, сегодня я в образе гулящей тетки. Да чего уж там!

Андрей, напротив, эталон стиля. На нем простые черные брюки, начищенные до кристального блеска кроссовки и трикотажный джемпер, так красиво обтягивающий рельефную грудь, что мне невольно хочется к ней прижаться. Его не портит даже небрежная щетина, которую так приятно было ощущать ночью на своей груди.

Драга выдворяют из дома. Кстати, полная кличка собаки Дорогон, я специально спросила. Да-да, так звали одного из трёх драконов Дейенерис Таргариен, и это был мой второй вопрос. Не удивительно, что нам обоим, заядлым киноманам, нравится один из самых шикарных сериалов последнего десятилетия. Надо будет обсудить на досуге.

Маленький Андрюша, разодетый по последней ребячьей моде в кофточку с тату-рукавами и цветастые джоггеры, сам несёт рюкзачок с игрушками до машины. Его папа галантно распахивает передо мной дверцу автомобиля, на что улыбаюсь, и мимоходом подмечает вкрадчиво:

— А кто тут у нас без трусиков?

Краснею до корней волос и всё ещё думаю о чём-то очень далёком, когда кроссовер (пускай будет не джип) трогается с места.

— Опиши мне вкратце тот день, малая, — просит Андрей, запуская на сенсорном экране мультфильм для маленького пассажира. — Я о дне, когда ты сбежала.

Мне по-прежнему претит эта формулировка, чувствую себя какой-то взбалмошной идиоткой, которой ударило в голову податься в бега без всякой на то причины. Но душу зачатки гнева в зародыше.

— Я проводила тебя и занялась уборкой, протёрла пыль и всё такое, а часа через два пришла Ксюха твоя, — неохотно начинаю рассказывать. — Слушай, до сих пор не могу поверить, что это она. Сколько ей вообще лет?

— Она младше меня на год, — скороговоркой поясняет Андрей и добавляет, — так что там дальше? Позвонила она в дверь и что?

— Нет, она её открыла ключом и вошла.

Описываю по возможности сухо, но перед глазами так и стоит эта картина.

Сижу на кровати Андрея, передо мной рассыпана целая пачка фотографий. И каждая, как миллиграмм смертельной инъекции. А Ксюша стоит у компьютерного стола, всё такая же ослепительно красивая, модно одетая и не замолкает ни на секунду. И тон её сочувствующий, жалостливый, от которого тошно вдвойне.

Перебираю снимки. На всех запечатлены двое — Андрей и Ксюша. Фоном служат некие достопримечательности. Часть из них узнаю, как например, Елисейские поля или Эйфелеву башню, но остальные сделаны в менее известных местах. Фонтаны, готические соборы, просто какие-то людные улочки, набережная из белого камня… И каждая карточка промаркирована датой и временем снимка. Это добивает окончательно. Я здесь места себе не находила от тоски и беспокойства, каждую ночь перед сном читала своеобразные молитвы, чтобы Андрей вернулся живым и невредимым. А ему угрожало разве что палящее солнце в Испании да разрыв сердца от переизбытка впечатлений.