Чтение онлайн

— Да я бы с удовольствием, радость, но подождем, пока ты подрастешь, — ничуть не обижаясь, смеялась она, чем выводила еще больше.

Для нее все это было развлечением и какой-то прикольной игрой, для меня — конкретный такой стресс. Я хоть и делал вид, что клал на мнение окружающих, но это мнение проросло в меня самого.

Пацанов, которых содержит баба и уж тем более покупает, я считал последним фуфлом. В системе моих рейтингов они стояли даже ниже пидрил.

Само собой, когда нищета и ответственность за бабушку, маму и наш быт, толкнула меня однажды-таки прикусить свой язык и сесть в гребанную тачку Агриппины Минзер, я чувствовал себя так погано, как не чувствовал никогда.

Назвав меня принципиальным, Дядя Сэми очень мне польстил. Понятия у меня, безусловно, были, но все они разбились о суровую реальность тех голодных лет.

Мои принципы Агриппина с потрохами купила за МРОТ. Потом, конечно, к этому добавилось много, чего еще, и я вроде, как не прогадал, но изначально согласился сам, не зная на что, за ебучую продуктовую корзину.

Эта мысль постоянно жгла меня раскаленным железом, вызывая такое бешенство и злость, что я ненавидел весь мир, а Агриппину в особенности.

В восемнадцать максимализм и некая наивность неизбежны даже, если ты — продукт улиц, поэтому я презирал Минзер за то, что она пользовалась моим хреновым положением и делала вид, что все нормально. Вменять ей мой собственный выбор было куда проще, чем признать, что я сам продался — заткнул гордость, выбрав сытую жизнь и возможность заниматься боксом, вместо честного труда на какой-нибудь стройке, где вряд ли могли гарантировать стабильность, но штиль в голове и душе — однозначно.

Впрочем, у Агриппины поначалу тоже было более-менее приемлемо, я даже удивился. Настроился ведь уже, что придется трахать тетю, а тут привезли в Сколково и сказали промыть гараж от сажи, где стоял бойлер для печного отопления. Агриппина заплатила мне заранее и, потешаясь над моим офигевшим лицом, села на веранде с сигаретой и бокалом вина, и стала следить, как я работаю.

Я был слишком зеленым, чтобы понимать ее игры, чувствовал себя идиотом и в то же время стрипушником, ибо инстинкты не обманешь, а то, что тетка на меня облизывалась, я не сомневался.

Но она была хитрой сукой и приручала постепенно, понимая, что голова у меня горячая, дурная — вполне могу сорваться с цепи.

Сначала работа во дворе, потом работа по дому, затем приглашение попозировать ей. Агриппина была довольно известным скульптором, иногда баловалась фотографией, у нее была своя арт-галерея, подаренная кем-то.

Тогда пошли первые разговоры, что у меня невероятная фактура, стать, что я хорошо сложен и отлично подойду для модельного бизнеса.

Никакой моделью я быть не собирался, у меня чемпионат России маячил на горизонте, светиться на всяких непонятных фотках казалось позорным, поэтому я отказался.

Все изменилось после того, как меня с подачи папаши засудили на том самом чемпионате. Я был в таком раздрае, что в конечном счете Агриппина вытянула из меня суть проблемы и в два счета решила ее с помощью своих связей. И вот тут наши отношения перешли на новый уровень, где я обязан и должен. Во всяком случае я это так ощущал, поэтому, скрипя зубами, согласился позировать. И понеслось…

Агриппина с каждым разом все меньше скрывала свой интерес: дразнила, флиртовала, провоцировала.

Совру, если скажу, что не реагировал и оставался равнодушен. Кого в моем возрасте не будоражила бы подобная херня. Агриппина была загадочной, светской, очень творческой и совершенно чокнутой. Меня не влекло к ней физически, но на психологическом уровне в этих играх что-то было.

Какое-то непродолжительное время преисполненный благодарностью за то, что Минзер дала толчок моей карьере и оплатила хорошее лечение маме, я даже восхищался ей, но очарование быстро прошло.

Агриппина, как оказалось, плотно сидела на веществах, причем разных: работала на коксе, им же убирала сонливость, снимала таблетками тревожность, засыпала на травке, шлифовала все алкоголем, и потом ее нехило несло.

Истерики, невменяемые признания, угрозы вперемежку с мольбами подрочить ей на лицо или трахнуть какую-нибудь шлюху на ее глазах, куча всякой другой, непотребной дичи, от которой у меня в мои не слишком искушенные годы был непроходящий шок.

Осознание, в какую жопу я встрял, пришло с омерзением и кипящей в венах злостью. Само собой, я тут же решил послать все к чертовой матери, но тем же вечером мне доходчиво объяснили, что неблагодарность плохо заканчивается.

Я притих, размышляя, как быть дальше, Агриппина же на чувстве вины ударилась в трезвость и всячески старалась исправить «ошибку». Покупала мне какие-то подарки, лезла в глаза бабушке и загнала к нам бригаду рабочих перекрыть прохудившуюся крышу, стала выводить меня в «свет» и знакомить с важными для моего продвижения людьми, она готова была на все, только бы я оттаял и не смотрел на нее волком. Я же считывал ее неадекватный страх потерять меня, и офигевал, не веря, что женщина в сорок с лишним лет может словить на пацане такой гиперфикс.

Ни тогда, ни сейчас причины мне непонятны. Ничего особенного во мне, кроме красивой морды и хорошей, спортивной фигуры на тот момент не было. Вполне вероятно, что из-за зависимости и вечно измененного сознания, Агриппина приписывала мне черты, которыми я не обладал, но пользоваться этим в юности мне ничто не мешало.

Стоило только осознать в полной мере, насколько Минзер на мне повернута, как я начал борзеть, и моя злость, и желание отыграться расцвели во всей красе. Я гулял напропалую, измывался над ней психологически, как мне только подсказывало мое ущемленное эго: манипулировал, унижал, доводил до истерик, срывов и унизительных коленопреклоненных просьб, что вызывало у меня еще большее омерзение и к себе, и к Агриппине. Впрочем, приходя в себя, она не оставалась в долгу и напоминала у кого поводок, а у кого — ошейник. Я впадал в бешенство, и все начиналось по кругу.

Наши отношения, абсолютно лишенные физического контакта, тем не менее, были грязными, извращенными и больными. Конечно же, я задавался вопросом, почему они не перешли в горизонтальную плоскость, почему Минзер не воспользовалась возможностью, пока она у нее была. Ведь в период моей наивной благодарности ей достаточно было чуть-чуть надавить, и я бы пусть и через «не хочу», но трахнул ее.

Ответ пришел, когда прилетел из Лондона ее обеспокоенный наследством сын, до которого дошли слухи обо мне.

Мы не позиционировали себя парой, которой никогда и не являлись, но в тусовке считали иначе. Агриппина могла на волне своих приходов демонстративно подогнать мне какой-нибудь Макларен, который я, конечно же, возвращал ей обратно, как только она трезвела, но сплетникам это уже было неважно. Естественно, сынок не мог не обеспокоиться. Его отец был каким-то журналюгой, тогда, как мать — золотой жилой. Делиться, конечно же, не хотелось.

Как назло, я тогда тоже заехал к Агриппине, и стал свидетелем грандиозного скандала. То, что ее сына воспитал бывший муж, с которым она развелась еще лет десять назад — было известно всем, а вот из-за чего — заставило охренеть и ужаснуться.