Чтение онлайн

— В больнице, — отвечает Айше, указывая на уцелевшее здание. — Он почти живёт там. Но предупреждаю, он не любит журналистов. Говорит, они мешают. Так что… удачи.

Она улыбается, но в её улыбке есть усталость, как будто она знает, что я иду на непростой разговор. Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Артём Волков. Хирург, который спасает жизни. Моя первая история. Я поправляю рюкзак и иду к больнице.

Я шагаю через лагерь, пыль хрустит под ногами, а воздух тяжёлый, пропитанный запахом дыма и пота. Больница возвышается впереди, её потрёпанные стены кажутся слишком прочными среди обломков, как будто она отказалась умирать вместе с городом. Я толкаю тяжёлую стеклянную дверь, и она скрипит, пропуская меня внутрь. Запах ударяет мгновенно — едкий, металлический, смесь антисептика, крови и чего-то гниющего, что цепляется за горло. Я замираю на пороге, и тошнота подкатывает, горячая, липкая, как будто хочет вывернуть меня наизнанку. Я сглатываю, прижимая ладонь к губам, и заставляю себя дышать через нос.

Внутри — хаос, как будто ад вырвался наружу. Коридор переполнен: люди лежат на каталках, на полу, на старых матрасах, брошенных прямо на плитку. Кровь пятнами расползается по бинтам, по простыням, по рукам медсестёр, которые бегают от одного пациента к другому. Кто-то кричит — резкий, рвущий вопль, от которого волосы встают дыбом. Мужчина в углу, с забинтованной ногой, стонет, его лицо искажено болью, а рядом женщина, вся в пыли, шепчет что-то на турецком, сжимая руку ребёнка с окровавленной повязкой на голове. Я вижу, как медбрат тащит тележку с инструментами, и на ней — лоток, полный красных тампонов, пропитанных кровью, которая капает на пол, оставляя тёмные следы. Ещё один крик — высокий, почти нечеловеческий — раздаётся из-за занавески, и я слышу, как кто-то орёт: "Держите его, держите!" Мой желудок сжимается, тошнота подступает сильнее, и я прислоняюсь к стене, чувствуя, как холодный бетон врезается в ладонь. Я не могу это видеть, не могу это слышать, но я должна. Я репортёр. Я здесь за историей.

Я делаю шаг вперёд, стараясь не смотреть на лужу крови под каталкой, где лежит старик с серым лицом. Запах становится невыносимым — сладковатый, тошнотворный, как будто сама смерть пропитала воздух. Я сглатываю снова, мои пальцы дрожат, сжимая диктофон, но я заставляю себя идти.

Где-то впереди, за гулом голосов и стонов, я снова слышу русскую речь — резкую, отрывистую, как команда. Мужской голос, низкий, с лёгкой хрипотцой. Это он? Артём Волков? Мой пульс ускоряется, я поправляю рюкзак и иду на звук, пробираясь мимо каталки, где лежит женщина с забинтованным лицом, её пальцы дрожат, сжимая край простыни. Русские слова доносятся из-за зелёной занавески, натянутой в конце коридора. Я слышу обрывки: "…быстрее, чёрт возьми, держи крепче!" Голос звучит устало, но твёрдо, как будто его обладатель не знает, что такое сомнения. Это должен быть он. Кто ещё здесь, в этом хаосе, говорит по-русски?

Я подхожу к занавеске, её ткань мятая, с тёмными пятнами, которые я стараюсь не разглядывать. За ней — крики, нечеловеческие, рвущие, как будто кто-то разрывает себя изнутри. Я замираю, моя рука тянется к занавеске, но пальцы дрожат, отказываясь коснуться ткани. Крик становится громче, переходит в хрип, и я слышу звук, похожий на треск кости. Мой желудок сжимается, тошнота подкатывает горячей волной, и я прижимаю ладонь к губам, чтобы сдержать её. Что там происходит? Я должна войти, должна найти его, но эти крики… они как ножи, вонзающиеся в голову. Я стою, парализованная, и ненавижу себя за это. Репортёр не должен бояться. Репортёр должен идти вперёд.

Внезапно занавеска резко отлетает в сторону, и из-за неё вылетает девушка — молодая, в заляпанном кровью халате, её лицо бледное, как мел, глаза широко раскрыты, волосы прилипли к потному лбу. В руках у неё — лоток, а на нём… Господи. Нога. Человеческая нога, чёрная, обугленная, с рваными краями, где плоть свисает, как тряпки. Кровь капает с лотка на пол, тёмная, густая, и я слышу, как она шлёпается, оставляя пятна. Девушка чуть не врезается в меня, её плечо задевает моё, и я отшатываюсь, спотыкаясь о каталку позади. Тошнота взрывается внутри, я не успеваю её сдержать — меня выворачивает прямо на пол, жёлчь обжигает горло, и я падаю на колени, кашляя, задыхаясь, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Лоток с ногой мелькает передо мной, пока девушка пробегает мимо, не замечая меня, её шаги эхом отдаются в коридоре.

— Зачем же они прутся сюда, такие слабые? — голос низкий, хриплый, с лёгкой насмешкой, доносится из-за занавески. Я поднимаю голову, всё ещё задыхаясь, вытирая рот рукавом. Мужчина стоит в проёме, где только что была девушка. Высокий, широкоплечий, в хирургическом халате, покрытом пятнами крови — свежей и засохшей, смешавшихся в тёмно-красные разводы. Его лицо — резкое, с острыми скулами, тёмные волосы прилипли к вискам от пота, а серые глаза смотрят на меня с холодным раздражением, как будто я — лишняя деталь в его мире. Руки в перчатках, тоже в крови, сжимают скальпель, и я вижу, как капля стекает с его пальцев на пол. Он выглядит измождённым, но в его осанке — стальная твёрдость, как будто он держит этот хаос на своих плечах.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Он вдруг говорит что-то на турецком, быстро, резко, обращаясь ко мне. Я не понимаю ни слова, но его тон — как удар хлыста.

— Я русская, — выдавливаю, мой голос дрожит, слабый, как будто принадлежит кому-то другому. Я всё ещё сижу на коленях, пол подо мной липкий от моей собственной рвоты, и стыд жжёт сильнее, чем запах крови.

Он хмыкает, его губы кривятся в лёгкой усмешке, но в ней нет тепла — только усталость и что-то ещё, что я не могу уловить.

— Русская, — повторяет он, будто пробуя слово на вкус, и его серые глаза задерживаются на мне на секунду дольше, чем нужно. — Тогда зачем здесь? Зрелища ищешь? Или славы?

Его слова режут, как скальпель в его руке, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Я встаю, шатаясь, цепляясь за каталку, чтобы не упасть. Мой рюкзак сполз с плеча, диктофон всё ещё в руке, и я сжимаю его, как спасательный круг.

— Я журналистка, — говорю я, стараясь звучать твёрже, но голос всё ещё дрожит. — Из "Городского вестника". Приехала писать о людях. О тех, кто здесь помогает.

Он смотрит на меня, его взгляд тяжёлый, как будто он видит меня насквозь. Потом отворачивается, бросая через плечо:

— Помогаешь, когда можешь держать себя в руках. А не когда блюёшь на пол, добавляя работы другим, которой здесь хоть отбавляй. Не забудь за собой убрать.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он уже поворачивается к занавеске, его фигура скрывается за ней, и я слышу, как он снова что-то говорит на турецком, резко, командно. Крик за занавеской возобновляется, ещё громче, и я чувствую, как мои колени подгибаются. Я хочу бежать, хочу вырваться из этого ада, где кровь, крики и эта чёрная нога всё ещё стоят перед глазами. Но я не могу. Я должна с ним поговорить. Должна взять это интервью. Даже если этот мужчина, с его хриплым голосом и холодными глазами, прав, и я слишком слабая для этого места. Я вытираю лицо рукавом, сжимаю диктофон и делаю шаг к занавеске, не зная, хватит ли мне сил отодвинуть её.

Настоящее время. 17 октября

Бар воняет пивом, сигаретами и чем-то кислым, что я не хочу даже пытаться опознать. Тусклые лампы над стойкой отбрасывают пятна света на потёртые столы, и из угла хрипит старый динамик — какая-то тоскливая мелодия, которую я уже слышал тысячу раз. Я сижу в углу, сжимая стакан с виски, и чувствую, как смена в больнице всё ещё давит на плечи, как бетонная плита. Десять часов в операционной, запах крови, крики, которые не заглушить, и её лицо. Вчера она настояла, чтобы я делал ей перевязку. Её глаза, полные упрямства и чего-то ещё, что я не могу разгадать, не дают мне покоя.

Макс сидит напротив, лениво крутит бутылку пива, сдирая этикетку ногтем. Он всегда так делает, когда думает. Гинеколог, а ведёт себя, как будто тащит на себе весь мир. Мы с ним встречаемся здесь почти каждый вечер после работы — ритуал, чтобы вытряхнуть из головы больничный ад. Виски обжигает горло, но не прогоняет холод внутри. Я откидываюсь на спинку стула, деревянный скрип режет уши, и думаю о ней. Елена. Вчера, когда я снимал её бинты, она смотрела на меня, как будто искала что-то в моём лице.