Чтение онлайн

Она фыркает, но идёт к машине, её кеды тихо шлёпают по мокрому асфальту. Я смотрю, как она садится, как поправляет волосы, заправляя прядь за ухо — тот же жест, что я запомнил два года назад. Чёрт, она даже не понимает, как это выглядит. Или понимает? Я захлопываю дверь, обхожу машину и сажусь за руль. Её запах — что-то цветочное, лёгкое, но цепляющее — заполняет салон, и я стискиваю руль чуть сильнее, чтобы не отвлекаться.

— Куда едем? — спрашивает она, глядя в окно, но я слышу в её голосе лёгкую дрожь. Нервничает? Или это мне кажется?

— В бар, — отвечаю, заводя двигатель. — Небольшой, в центре. Там тихо, можно поговорить. Не ресторан, не переживай.

Она кивает, но не смотрит на меня, её пальцы теребят ремень безопасности. Я выруливаю на дорогу, и мы едем молча, только шорох шин по мокрому асфальту нарушает тишину. Я краем глаза замечаю, как она сидит — чуть сгорбившись, но с прямым подбородком, как будто готовится к бою. Её профиль — острые скулы, бледная кожа, зелёные глаза, которые ловят свет фонарей, — врезается в меня, как осколок. Почему она всё ещё так действует на меня? Я думал, два года — достаточно, чтобы забыть. Но вот она, рядом, и я снова чувствую себя так, будто стою на краю.

Мы сидим за угловым столиком в баре, где тусклый свет ламп едва разгоняет полумрак. Запах виски и старого дерева смешивается с её цветочным ароматом, который всё ещё витает рядом, даже здесь. Елена сидит напротив, её пальцы обхватывают стакан с чем-то тёмным — ром, кажется. Она делает маленький глоток, и я замечаю, как её губы чуть кривятся, будто она не привыкла к крепкому. Её зелёные глаза ловят моё лицо, и в них мелькает что-то — любопытство, тревога, или, может, что-то ещё, что я не хочу разгадывать.

— Давно здесь работаешь? — вдруг спрашивает она, её голос звучит легко, но с лёгкой дрожью, как будто она боится ответа. — В Питере?

Я откидываюсь на спинку стула, крутя стакан в руке. Виски плещется, отражая свет лампы.

— Полгода, — отвечаю, глядя на жидкость в стакане, чтобы не встречаться с её глазами. — Сразу после того, как вернулся...

Я замолкаю. Не хочу говорить дальше, но её взгляд, этот проклятый взгляд, тянет слова из меня, как магнит.

— Снова был на войне? — её голос тише, почти шёпот, но в нём столько веса, что я невольно поднимаю глаза.

Я киваю, коротко, неохотно. Мой взгляд скользит по её лицу — бледному, с лёгкими тенями под глазами. Она ждёт, что я скажу больше, но я молчу. Прошлое — это минное поле, и я не хочу туда лезть. Не с ней. Не сейчас.

— Вернулся, как только встал на ноги, — добавляю, и мой голос звучит ровнее, чем я чувствую.

Она тяжело вздыхает, и я вижу, как её плечи чуть опускаются. Её пальцы сильнее сжимают стакан, и когда она снова смотрит на меня, в её глазах блестят слёзы. Чёрт. Это бьёт сильнее, чем я ожидал.

— Зачем? — спрашивает она, и её голос дрожит, как натянутая струна. — Зачем ты туда возвращаешься?

Я усмехаюсь, но в этом нет веселья. Её вопрос — как укол, точный и болезненный. Я отпиваю виски, давая себе секунду, чтобы собраться. Её глаза всё ещё на мне, и я вижу в них что-то знакомое — ту же уязвимость, что была в Кахраманмараше, когда она стояла передо мной с окровавленной рукой, но не отступала.

— А ты всё такая же впечатлительная, — говорю, пытаясь смягчить момент, но моя усмешка выходит кривой. — Потому что могу, Лен. Я лучше в экстремальных условиях. Вся эта... тишина, не по мне.

Она моргает, и слеза, которую она пыталась сдержать, всё-таки срывается, скользит по её щеке. Она быстро вытирает её рукавом свитера, будто не хочет, чтобы я заметил. Но я замечаю. И это, чёрт возьми, цепляет сильнее, чем должно.

— Но ты всё равно тут, — говорит она, её голос твёрже, но всё ещё дрожит, как будто она борется с собой. — В Питере. В этой тишине.

Я смотрю на неё, и на секунду мне хочется сказать правду — всю, без уловок. Но вместо этого я пожимаю плечами, отпивая ещё глоток.

— Да, ранение, — говорю коротко, почти грубо. — Пришлось уволиться.

Её глаза расширяются, и я вижу, как она хочет спросить больше, но что-то в моём взгляде её останавливает. Она сглатывает, опускает взгляд на свой стакан и крутит его в руках, будто ищет в нём ответы. Тишина между нами становится тяжёлой, как этот сырой воздух за окном. Я хочу сменить тему, увести её от этого разговора, но её голос снова режет тишину.

— Это из-за ранения ты такой... холодный? — спрашивает она тихо, почти шёпотом, но её глаза поднимаются, и в них — вызов.

Я хмыкаю, отставляя стакан. Её слова бьют точно, и я ненавижу её за это. И себя — за то, что не могу ответить так, как она хочет.

— Холодный? — переспрашиваю, приподнимая бровь. — Лен, я хирург. Если я начну переживать за каждого, кто ложится на мой стол, я не смогу работать. Это не холодность. Это выживание.

Она смотрит на меня, её губы сжимаются, как будто она хочет возразить, но вместо этого кивает, едва заметно. Её пальцы перестают теребить стакан, и она выпрямляется, будто решившись на что-то.

— Я искала тебя — вдруг говорит она и мои брови взлетают. — Но не смогла.

— Зачем? — спрашиваю, и мой голос звучит спокойнее, чем я чувствую. Я откидываюсь на спинку стула, скрестив руки, чтобы не выдать, как её признание бьёт по мне.

— Не будь таким козлом, Артём, — бросает она, её зелёные глаза вспыхивают, как искры. Она хватает свой стакан и выпивает ром залпом, морщась от крепости. Стакан стукается о стол с глухим звуком, и она вытирает губы тыльной стороной ладони, не отводя от меня взгляда. — Я искала тебя, потому что… — она запинается, её щёки слегка розовеют, но она не отступает. — Потому что потеряла человека, который стал мне другом.

Я улыбаюсь, но улыбка выходит кривой, почти насмешливой. Наклоняюсь к ней, упираясь локтями о стол, и мой взгляд ловит её, не отпуская.

— Другом, говоришь? — переспрашиваю, и в моём голосе сквозит лёгкая ирония, но я стараюсь держать себя в руках.

Она кивает, её подбородок вздёрнут, как будто она готова защищаться. Её пальцы всё ещё сжимают пустой стакан, и я вижу, как она старается не отвести взгляд, хотя её щёки горят чуть ярче.

— Ладно, зачтено, — говорю я, поднимая руку и жестом подзывая Левона, бармена, который уже знает мои привычки. — Ещё два, — бросаю, и он кивает, без лишних слов наполняя два бокала виски. Я встаю, забираю их, чувствуя, как дерево стула скрипит подо мной. Один бокал ставлю перед ней, другой беру себе, опускаясь обратно на стул. — Рассказывай, друг, как поживала?