Чтение онлайн

— Дерьмовый день? — Макс кивает на мой стакан, его голос хриплый от сигарет.

— Как обычно, — бурчу, отпивая глоток. — Ещё один не вытянул. Слишком поздно привезли.

Он качает головой, не отвечая. Мы оба знаем, что слова тут бесполезны. Я смотрю на его пальцы, которые всё ещё теребят этикетку, и внезапно выпаливаю:

— Слушай, если девушка ничего не чувствует во время секса, это к тебе или к сексологу?

Он замирает, бутылка замирает в его руке, и я чувствую, как его взгляд буравит меня. Чёрт, я сказал это слишком резко. Его губы растягиваются в ухмылке, но не в той, что обычно, а в какой-то любопытной, как будто я выдал секрет.

— Это ты о ком? — спрашивает он, прищурившись. — Пациентка? Или кто-то ближе?

— Не твоё дело, — огрызаюсь я, но голос звучит слабее, чем хотелось бы. — Просто ответь.

Макс отпивает пива, ставит бутылку на стол и откидывается назад, скрестив руки. Его лицо становится серьёзным, как будто он в кабинете, а не в этом вонючем баре.

— Зависит, — говорит он, его голос ровный, профессиональный. — Если физически всё в порядке, но она ничего не чувствует, причин может быть куча. Начнём с гинекологии: повреждение тазовых нервов, например, после травмы, аварии или операции. Это может блокировать ощущения. Проблемы с кровоснабжением тоже — если кровоток к органам малого таза слабый, чувствительность падает. Гормоны — ещё один вариант. Низкий эстроген, тестостерон или проблемы со щитовидкой могут всё притупить. Я бы сделал УЗИ, проверил гормоны, осмотрел. Если там всё чисто, тогда неврология — проверить проводимость нервов, нет ли нейропатии или защемлений. Но чаще всего, — он делает паузу, глядя на меня, как будто знает, что я скрываю, — дело в психологии. Стресс, травма, депрессия, плохой опыт в прошлом. Тогда да, сексолог или психотерапевт. Но без обследования не скажешь. Так кто она, Волков?

Я хмыкаю, отводя взгляд. Его вопрос бьёт точно, и я ненавижу себя за это. Почему я вообще об этом думаю? Она — просто пациентка, журналистка, которая влезла мне в голову два года назад в Кахраманмараше и теперь снова появилась, как призрак. Я вспоминаю её вчера — бледную, с синяками под глазами, но всё ещё упрямую.

— Никто, — говорю, допивая виски. Жидкость обжигает, но не заглушает её образ. — Просто любопытно.

Макс ухмыляется, его глаза блестят в тусклом свете.

— Любопытно, значит, — тянет он, как будто знает, что я вру. — Ну, если эта твоя "никто" захочет провериться, пусть ко мне. А потом, если надо, к психам. Но ты, Волков, не заливай про любопытство. Я тебя знаю.

Я закатываю глаза, но внутри всё сжимается. Он прав. Это не просто любопытство. Я не хочу думать о ней, о её глазах, о том, как она пыталась казаться сильной, даже когда её руки дрожали. Но я думаю. И это бесит. Я отталкиваю стакан, жестом подзывая бармена за ещё одним.

— Заткнись, Макс, — говорю, без злобы, просто устало. — Пей своё пиво.

Он смеётся, поднимая бутылку, как будто салютуя, и я чувствую, как его взгляд всё ещё цепляется ко мне. Мы сидели не долго, как в принципе и всегда, а после разошлись по домам.

Утро в больнице начинается с привычного ритма: звяканье инструментов, торопливые шаги, обрывки разговоров за дверью. Я толкаю дверь своего кабинета, вешаю пальто на крючок и переодеваюсь в белый медицинский халат, завязывая пояс быстрым движением. За окном Петербург заливает дождём, капли стучат по стеклу, но я не отвлекаюсь. Проверяю карманы — ручка, стетоскоп, блокнот. Всё на месте. Пора работать.

Дверь скрипит, и в кабинет входит Лариса, моя медсестра. Ей за сорок, но она всё ещё выглядит моложе своего возраста: русые волосы стянуты в аккуратный пучок, голубые глаза цепкие, с лёгкими морщинками в уголках. На ней тёмно-зелёный медицинский костюм, поверх которого накинут белый халат, а на шее висит стетоскоп. Лариса — человек, на которого можно положиться: в операционной она как машина, всё делает чётко и без лишних слов.

— Доброе утро, Артём Сергеевич, — говорит она, листая планшет с расписанием. Её голос спокойный, с лёгкой хрипотцой от утреннего кофе. — Плановая операция в двенадцать, аппендэктомия, ничего сложного. Если без эксцессов, до обеда вы свободны.

Я киваю, поправляя воротник халата.

— Понял. Что в приёмном покое?

— Пока тихо, — отвечает она, не отрываясь от планшета. — Пара ушибов, один с подозрением на трещину в запястье. Ничего срочного.

Она замолкает, её пальцы замирают на экране, и я вижу, как она хмурится, будто хочет что-то добавить. Я прищуриваюсь.

— Что там, Лариса? Говори.

Она вздыхает, качая головой, и её губы кривятся в лёгкой усмешке.

— Опять эта сумасшедшая заявилась, — говорит она, понизив голос. — Та, что вчера требовала вас на перевязку. Сидит в третьем кабинете, говорит, без вас не уйдёт. Упёртая, как танк.

Я невольно улыбаюсь. Елена. Конечно, это она. Кто ещё будет так настойчиво требовать меня, игнорируя медсестёр и расписание? Лариса замечает мою улыбку, но не комментирует, только смотрит с лёгким любопытством.

— Где, говоришь? — спрашиваю, стараясь звучать нейтрально.

— Третий кабинет, — отвечает она, кивая в сторону коридора. — Но если это не срочно, я могу отправить её к медсестре.

— Не надо, — говорю, направляясь к двери. — Я разберусь.

Коридор встречает запахом антисептика и гулом голосов. Я толкаю дверь третьего кабинета и вижу её — Елена сидит на кушетке, чуть сгорбившись, пальцы теребят край одежды. На ней тёмно-синяя юбка-карандаш, до колен, с аккуратным разрезом сбоку, через который виднеется край бинта на бедре. И я усмехаюсь. Юбка, конечно, так удобнее. Поверх — светло-голубая блузка с длинными рукавами, слегка приталенная, но натянутая на ее идеальной груди. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбиваются, падая на бледное лицо. Она выглядит уставшей, но её зелёные глаза горят упрямством.

Поднимает голову, замечая меня, и её пальцы замирают.

— Артём, — говорит она тихо, но твёрдо. — Мне нужна перевязка.

Я закрываю дверь, подхожу к кушетке и сажусь на стул напротив, ставя на стол набор для перевязки. Мой голос смягчается, хотя я стараюсь держать его профессиональным.

— Лен, — говорю, глядя на неё. — Ты могла бы просто пойти к медсестре. Зачем опять меня дёргать?

Она сглатывает, её щёки чуть розовеют, но она не отводит взгляд.

— Я не только за перевязкой, — отвечает она, её голос дрожит, но в нём есть решимость. — Мне нужно… спросить кое-что. Не о ране.

Я киваю, надевая перчатки, и беру антисептик, чтобы снять старый бинт.

— Спрашивай, — говорю я, мой тон становится теплее, почти нежным. — Но сначала давай с раной разберёмся. Подними юбку, Лен, мне нужно посмотреть.

Она краснеет, но не спорит, осторожно приподнимая край юбки, чтобы открыть бинт. Разрез на юбке чуть разъезжается, и я сосредоточиваюсь на ране, стараясь не замечать, как близко она сидит. Мои пальцы касаются её кожи, снимая старый бинт, и я чувствую, как она вздрагивает, от чего мое сердце делает кульбит.

— Болит? — спрашиваю, осматривая рану. Она заживает нормально, без признаков воспаления.

— Терпимо, — отвечает она тихо. — Артем, ты меня ненавидишь?

Я улыбаюсь, но головы не поднимаю.

— С чего ты это взяла?

Она вздыхает и ее нога слегка дергается, когда я начинаю обрабатывать швы.

— Чувствую так. — запинается, но тут же берет себя в руки — Кажется.

— Если кажется креститься надо — говорю и она тут же перекрещивается, от чего вызывает у меня смешок.