Чтение онлайн

– …и если она происходит в часы, оговоренные в твоем тупом контракте, – выплевывает она, слезая с меня.

– Ты идиотка? – вырывается из меня возмущение.

– А я и не кричала о том, что у меня уровень интеллекта завышен, придурок, – шипит она, уверенно подходя к двери. Перед тем как уйти, оборачивается еще раз, бросает последний, ледяной взгляд и, будто играя, добавляет: – Верни посуду в ресторан.

Выдыхаю, продолжая сдавливать пальцами нос, и в моменте просто начинаю дико смеяться от произошедшей чертовщины, но резко прекращаю, почувствовав боль от ярко выраженной эмоции.

Подхожу к морозильной камере и открываю ее, в надежде найти там хоть что-то, что можно было бы приложить к месту укуса. Достаю пакеты со льдом, которые лежат там с момента моего переезда, и направляюсь в гостиную. Падаю на спину, закрываю глаза и кладу ледяной пакет на свое лицо.

Спустя полчаса, когда лед начинает таять, я иду обратно на кухню, чтобы выбросить его. Останавливаюсь напротив стола, упершись взглядом в пакет из ресторана, и усмехаюсь. Подхожу ближе, достаю контейнер с едой и читаю надпись «без содержания мясных продуктов».

Я идиот.

И этим все сказано.

СКАЙ ЛЕТТИ

Чувствую, что он тронулся головой, пытаясь убить меня своими идиотскими просьбами и не менее идиотскими поступками…

Какой же он… придурок.

Хотел, чтобы я развлекала его своим присутствием в вечернее время, когда мне вот… вообще не до этого было?! Надеюсь, синяк на его носу со следами от моих зубов, который он увидит с утра в отражении зеркала, станет самым лучшим анекдотом в его жизни…

Где был его мозг в момент, когда он решил чертовски мило поуговаривать меня помыть посуду в его доме? Посуду из ресторана. В доме, где имеется посудомоечная машина.

А мой? Куда мой мозг улетел в момент, когда я решила солгать ему о том, что тороплюсь на свидание? В стратосферу? В подземное чистилище? На Нептун? Или просто затерялся среди хлама в ящике стола выделенного мне кабинета?

Я могла бы выдумать что-нибудь другое – такое, что не провоцировало бы его на лишние прикосновения и на подъем отдельных деталей его тела, которые сильно давили на меня, хотя, по его же словам, должны были оставаться в покое в моем присутствии.

Окей, я облажалась.

Облажалась, поехала вместе с ним, написав сообщение Мари о том, что сегодняшнюю процедуру придется или отменить, или перенести на другое время. Она отказалась, сказав, что будет ждать меня.

Почему я не отмазалась и не стала пререкаться? Да потому что это Теодор Каттанео. Скажу ему два слова, он ответит мне двадцатью двумя, из которых только три будут иметь нейтральный окрас.

Почему я не скажу ему на что мне на самом деле нужны деньги и почему мне потребовался такой специфический график работы? Может, стоит признаться, что у меня такой привлекательный организм, в котором не функционирует кое-что? Или сказать, что я завишу от одной машины, чтобы, мать твою, просто не сдохнуть? Просто, черт возьми, чтобы иметь возможность избавляться от токсинов, избыток которых может меня убить!

Почему…

Во-первых, зачем ему эта информация? Его голова и так очень сильно «забита» важными делами – например, кого трахнуть: какую-то девушку или свой мозг, разрабатывая план по тому, как вывести меня из себя?

Во-вторых, мне не нужна жалость. Ни его, ни чья-либо еще. И если бы я все-таки и сказала когда-то… Нет, не сказала бы. Это только моя проблема, и никто посторонний, а он особенно, не имеет ко мне никакого отношения.

В-третьих, раскрытие настолько личных деталей только усложнит наше и без того неидеальное общение. А мне совсем не хочется, чтобы этот человек считал меня слабой или уязвимой.

И я могу перечислить еще уйму подобных «в», чтобы объяснить, почему Тео не должен знать, в каком котле я варюсь три-четыре раза в неделю.

Перед тем, как отправиться в центр, я заезжаю в одно место, чтобы купить любимый десерт мамы Айзека. Теперь, сидя в такси, через тонированное стекло я наблюдаю прямую трансляцию роскошной жизни, к которой вернулась по собственному желанию – здесь у меня больше шансов на будущее.

Ощутив своим бедром вибрацию, доносящуюся из бокового кармана сумки, я достаю устройство, смотрю на экран и испытываю желание отклонить вызов – что, собственно, и делаю.

Но, увы, у напыщенного бурундука совершенно нет дел – иначе я не могу объяснить его повторные звонки, которые один за другим получают наименование «пропущенный».

А когда до него, наверное, доходит, что, как минимум, остаток сегодняшнего дня я не буду с ним любезничать, он присылает сообщение:

«Еще раз отключишь вызов – приеду к тебе домой и испорчу твое свидание».

Напугал…

Только собираюсь убрать телефон обратно в сумку, как экран снова вспыхивает уведомлением:

«Мало мотивации? Увольнение пугает тебя больше, чем мой приезд? Если да, то могу организовать».

– Да как же ты меня уже задолбал! – кричу я. Водитель резко нажимает на тормоз и бросает на меня удивленный взгляд в зеркало заднего вида. – Это я не вам. Продолжайте движение, пожалуйста.

Набираю ответ: «Приложи что-нибудь холодное к своей голове, потому что она перестает у тебя работать». Палец застывает над словом «отправить», но я удаляю сообщение и выключаю телефон, решив продолжать игнорировать и его, и его угрозы.

Я подъезжаю к диализному центру имени Оуэна Блэнчарда – отца Айзека, который попал в аварию и, пожертвовав свои органы, спас жизни другим.

Расплатившись с водителем такси, я выхожу из машины и спешу ко входу. На фасаде висит бронзовая табличка с его именем, свет отражается на буквах так, будто кто-то все еще благодарит его каждый раз, проходя мимо. Я держу коробку с эклерами в руках, чувствую тепло сладкого и тяжесть смысла одновременно: маленькое угощение для человека, чей муж дал кому-то шанс на новую жизнь.

Вестибюль встречает холодным запахом антисептика и тихим гулом – где-то вдали слышно монотонный писк диализных аппаратов. Ресепшн, пара пустых кресел с теплыми пледами, таблички с номерами кабинетов – все как в приторной больничной реальности.

Подхожу к нужной двери, тихонько стучу и, не дождавшись разрешения, надавливаю на ручку. Дверь открывается, и мама Айзека устало поднимает голову, отрывая ее от стола, а затем тянет обе руки высоко вверх, потягиваясь.

– Мари, ты меня ненавидишь? – виновато прищурившись, спрашиваю я.