Чтение онлайн

Становится даже до печали смешно от того, как нелепо это звучит. Скарлетт Скай, которая на протяжении всего этого времени строила из себя сильную и независимую, стала слабой и зависимой? От чего? От бессилия и апатии? Или от собственной идиотичности и… Да, только из-за нее.

Неужели мне было так трудно открыть свой рот для того, чтобы сказать ему ПРАВДУ?! Видимо, мою голову уже не вылечить…

Я понятия не имею, что должно произойти со мной, чтобы этот проклятый рот, который сейчас только и может что глушить всхлипы, озвучил что-то нормальное и адекватное.

Я уже не плачу. Слезы как будто тоже приняли решение свалить от меня. Но тем не менее я чувствую влагу левой щекой, лежа в соленом океане персональной тупости. И я бы могла провести остаток жизни здесь, если бы дверь ванной не открылась.

Минтелия Роуд.

Она быстро подлетает ко мне, садится рядом с моей головой и наклоняется к лицу:

– Скай, что ты … – она не договаривает, поднимает мою голову и укладывает ее на свои колени. Ее ладонь проходится по моим волосам, осторожно, мягко, нежно, как меня успокаивала Жасмин в детстве. – Все плохо, да?

Ее вопрос возвращает к моим глазам эту никчемную функцию, которая прибавит мне отечности к утру. И больше она не спрашивает ничего. Просто находится рядом. Просто гладит меня по голове. Просто не уходит. Она будто понимает, что сейчас я не хочу ничего. Только тишину и покой.

В этот момент до меня доходит еще одна важная информация: она готовила мне еду, рассказывала о своей жизни и покупала по скидке две пары одинаковых джинс не потому, что хотела мне понравиться, а потому что ей этого хотелось. Хотелось дружить с той, кто не умеет этого делать.

Я не знаю, сколько проходит времени, когда в висках начинает пульсировать, мозг стягивается и растягивается. Я поднимаюсь и почти ползу к дивану, на который снова заваливаюсь и смотрю перед собой.

Минт скидывает с себя рабочую одежду, переодевается и, прихватив теплый плед, ложится рядом. Она смотрит мне в глаза и обнимает. А я… я продолжаю проявлять свою слабость перед другим человеком. Не тем человеком…

– Скай… – шепчет она, сглатывая, – время не излечит твои раны, но чуть позже они покроются корочкой и станет чуточку легче.

– Я знаю, – выдыхаю я.

– Хочешь поделиться? – спрашивает она.

– Не хочу.

– Тогда отпускай все, что копится внутри. Выплачь все, что болит. Я буду рядом.

И она была.

Первые семь дней были самыми невыносимыми. Мои кошмары сменились хорошими снами, теми, где был он. Теми, где мы были вместе. Счастливы. Любили друг друга.

А потом я просыпалась от того, что болело сердце так сильно, что хотелось схватить скальпель, полоснуть грудную клетку и ослабить давление – унять это убийственное чувство, которое никак не хотело отпускать меня.

На десятый день слез уже не было, но каждая ночь длилась невыносимо долго, будто кто-то целенаправленно зажимал кнопку паузы на эти шесть часов, продлевая мои мучения.

На четырнадцатый день мне правда стало легче, и я решила встретиться с Айзеком. Но после этой встречи мое облегчение обнулилось.

Айзек упомянул о Тео, о том, что он уехал в Нью-Йорк около двух недель назад. Вот тогда я осознала: сколько бы времени ни прошло меня каждый раз будет откидывать в исходное состояние и разрывать. И на этот раз не потому, что я идиотка, а потому что я не могу поехать к нему.

Через два месяца мне позвонили из клиники, предупредили, что мне нужно готовиться к операции. И это было впервые, когда я ощутила что-то другое – не боль, не безысходность, а предвкушение того, что я очень долго ждала, того, за что отдала слишком много.

Когда я приехала в клинику, мне начали проводить все необходимое обследование, и на время, пока оно проводится, мне сказали нужно находится здесь. И, с одной стороны, это к лучшему. Новое место, новые мысли, закрепляющиеся вокруг самой главной. Но с другой – казалось, что меня все это сводит с ума.

Я была в больничной сорочке, все анализы сданы, медсестра проверила капельницу. Оставалось только ждать, когда меня позовут в операционную.

А потом случилось то, что в очередной раз взорвало в прах мою надежду на нормальную жизнь. Мне дали веру, позволили пожить несколько часов с мыслью о том, что скоро все будет иначе. Но снова оставили ни с чем.

– Скай, – тревожный тон трансплантолога меня настораживает, а выражение его лица заставляет меня почувствовать начало своего конца. – Мне нужно с вами поговорить.

– Что-то не так? – спрашиваю я, впиваясь пальцами в больничное простыню. – Что-то случилось?

Он тяжело выдыхает и смотрит прямо в глаза.

– Координационный центр прислал уведомление двадцать минут назад. Появился реципиент с экстренным статусом – тринадцатилетний мальчик, серьезное ДТП, тяжелые повреждения почек, диализ не помогает. Его состояние критическое – шансы выжить без пересадки минимальны.

Я не сразу понимаю, зачем он говорит мне об этом…

– По протоколу орган переназначают пациенту с более высокой срочностью, – продолжает доктор ровно. – Решение принял центр, изменить его мы не можем.

Я понимаю, зачем он говорит мне об этом…

В голове поднимается гул, который глушит его голос. Я прячу лицо в ладонях, впиваюсь ногтями в кожу головы – лишь бы перекрыть этот шум.

– Мне очень жаль.

– Сколько… – голос ломается на полуслове.

Не хочу…

– Все в порядке, – говорю я быстро, резко поднимаясь с кровати и чувствуя внезапное головокружение. Как четко вижу пространство, подхожу к шкафчику и достаю свою одежду. Не стесняясь врача, стягиваю со своих плеч сорочку и натягиваю футболку.

– Скай, что вы делаете?

Не слушаю его, вместо этого трачу время на переодевание. Натягиваю джинсы и стягиваю больничную одежду.

– Скай!

– Что? – поворачиваюсь к нему и смотрю в его глаза. – Если операция отменяется, то я пойду.

– Куда вы собираетесь? – спрашивает доктор, подходя ко мне ближе и поднимая руки к моим плечам, но я отшатываюсь – по-детски, будто мне не дали то, что я так сильно просила. – Вам нельзя…

– Я… устала, – перебиваю его, сдерживая в груди тяжесть, которая норовит просочиться наружу, – от запаха больницы. Я… хочу домой.