Смуглянка, повтори, что говорила.Открой глаза — ведь я же ночь, смуглянка.Смуглянка, спи: взошло мое светило.Смуглянка, дай вдохнуть мне дым напеватвоей тоски. Люблю тебя. Иначеты стала бы моей невестой, Дева!Спой снова мне. Напева нет чудесней.Ведь я тебе не верю. Если б верил,напев волшебный стал бы просто песней.Даруй, смуглянка, мне сухое пламявлюбленных губ. Когда бы не любила,ты б целовала влажными устами.Смуглянка, поделись своею болью.Я ухожу: ведь я в тебя влюбился —иначе я остался бы с тобою.Смуглянка, спой мне снова… Нет причины,чтоб ты молчала. Я ведь Гаутама. [75]Харун Рашид [76] я. Значит, мы едины.О Шахразада тьмы, с тобой горюеммы оба… Спой же, Дуньязада мрака,оледенив уста мне поцелуем.Целуй меня, смуглянка. Почему бытебе не спеть еще? Проснись! Я — полночь.Но нет, я — день. Так подари мне губы.Открой глаза, чтоб ночь узреть воочью.Ведь ты меня не любишь. Если ж любишь,открой глаза, чтоб восхититься… ночью!Танцуй, смуглянка! Я в твоем капкане.Танцуй же, извиваясь под покровомсеми слоев твоей воздушной ткани.Танцуй, смуглянка! Обнаженной будутебя я видеть, если ты — чужая.Но если ты моя — танцуй нагая.Я — Гаутама. Я — великий Будда.
75
Гаутама — в буддийской мифологии — имя одного из Будд.
76
Харун Рашид — персонаж сказок "Тысяча и одна ночь".
Сонатина соль минор для флейты и фортепьяно
Игрец на флейте и свирели,переживая безразличностьнемой полночной акварели,презрев окольность, околичность,изверг на тишину бесплодьядешевый шелк своих мелодий:его мелодиямерцала,как будто лунноезерцало,и ноты влажно трепетали,как будто блики на металле,но соловей, слепой и гордый,молчал за недоступной граньюи соловьиного гортаньюне брал кристальные аккорды.Тогда презрел хозяин флейтыкичливость соловья и вредность,и ледяную бездну Леты,и полночи индифферентность,и он безмолвие свирельюпронзил до самой сердцевины,где под оливкового трельюнапев таился соловьиный.Его мелодиямерцала,как будто лунноезерцало,ноты влажно трепетали,как блики света на металле,и соловей,слепой и гордый,вдруг взялхрустальные аккорды.Игрец на флейте и свирелина время отобрал у ночиспиралью свернутые трелии обморочность одиночестви этой певчей тишиноювдруг в область ветра,молний,странствийпроник, сроднившись с вышиноюи растворяя боль в пространстве.И боль кристаллами аккордасверкнула в недрах клавикорда.Игрец на флейте и свирели,заметив, что.прозрачней сталодно полуночного кристалла,что побледнели аквареликромешной темноты заветнойтам, где пробился луч рассветный,вернул индифферентной ночии обморочность одиночеств,и взятые взаймы аккорды,которые звучали гордо,рискуя спорить с тишиною,пока была ему женоюглухая ночь, во тьме которойего мелодия мерцала,как будто лунноезерцало,и ноты влажно трепетали,как будто блики на металле…Вернул мелодию молчанью.Пришла заря, пора рычанья,и блеяния,и мычанья.
Ноктюрн № 5 в тональности ми бемоль
Я, пращник, бросил в небо каменьи погасил предутренние звезды.Рапсод [77] , метнул я в звезды песню,и звезды онемели — эхо не вернулось,Я, размахнувшись, мрачен и задумчив,забросил злость свою и всю свою тоскуна высоту небесных сфер. И сферыне выдержали и заголосили:«Эй ты, пародия на Сфинкса!»«Забудь ты эти гадкие загадки!» —они вскричали на пещерном и ущербном языке.Тогда я зарядил пращу презрительным безмолвьеми запустил снаряд надменного молчаньяпо контуру параболы всесилья,и проломил безмолвьем барабаны,и перепонки тоже проломил, и это былопочище, чем фанфары и литавры, —меня услышали.Я, пращник, бросил в небо камень.Метнул свою тяжелую досаду:не романтическую грусть, а тусклую тоску,не стон и всхлипы, а тотальную усталость,не показную злость — отточенную ярость,накипевшую, процеженную, настоявшуюся,доведенную до нужной концентрацииалхимическими ухищрениями;метнул смерзшееся в моем одиночестве омерзение,швырнул медные монеты отвращеньяпрямо в жадные толпы нищих духом,бросил в небесные сферы —без всякой злобы, заметьте —накипевший во мне гнев, которыйнастолько ко мне прикипел, что уже и не кипел,зашвырнул побрякушки сладкогласья,содрал с себя наряды сладкопевцаи остался — голый и гордый и одинокий,в прозрачном кафтане ночной тишины,голый и гордый, как некий Пришелец.
77
Рапсод — древнегреческий декламатор, исполнявший на праздниках и пирах эпические поэмы.
Ноктюрн № 6 до мажор
Ищу тайник в ночи золототканой,чтоб спрятать в нем сокровище мое.Я погружаю взгляд в упругий сумрак,как погружает золотоискательладони в плоть сыпучего песка.Но в глубине золототканой ночия вижу тьму сверкающих сокровищ.И сокровенный клад мой не умеюя спрятать от блистательных даров.Ищу тайник в ночи я черноокой,чтоб спрятать в нем таинственный осколок.И погружаю взгляд в угрюмый сумрак,дрожа всем телом,как заблудившийся в ночи ребенок.Но в трепетной трясине темнотыя вижу только пышный траур ночи.Ищу тайник в ночи, смятенной вихрем,чтоб в этот смерч вдохнуть свое дыханье.Пристанище мечтам и сновиденьямищу в твоем я омуте, о ночь!И обнимаю мглу я жадным взглядом,и смуглыми руками эта полночьменя и сны мои, дрожа, объемлет.В ночи мои желанья растворились!В ночи ,черноволосой, златотканой,в ночи, смятенной вихрем, смятой смерчемНо в ней, в ночи,но в ней, в невнятной ночия скрыл молекулу моей печали.Я спрятал клад в ночи золототканой.
Вариации на тему пустоты
1936
Искрометное
("Такая тишь...")
Такая тишь,что слышно мышь,а тьма свинцова и бездонна,и монотоннолягушки, квакая в пруду,несут свою белиберду.И все. И кроме ариозоквакушек в илистом прудупоэзии я не найду:вокруг — сплошная проза.Но что же сталось с вами, а,былые сны? С моею всеюмечтой,подобноОдиссеюили Ясону, [78] амплуапринять скитальцев кругосветных?Где саги, шпаги и клинки,замысленные в несусветныхночах на берегу тоски?«Не дрейфь!Ты в дрейфе, Грейфф!Впотьмах.Ты в штиле. Мели не избег ты.Ты встал на якорь. Ты в гостяхУ Друга», — мне промолвил Некто.
78
Ясон — в греческой мифологии — предводитель аргонавтов, отправившихся в Колхиду за золотым руном.
Искрометное
("Зачем ушли вы и в края какие...")
Зачем ушли вы и в края какие,лесные гномы, феи, домовые?Как вы плясали некогда!И аргонавт себе представить мог ли,чтоб вы, сирены нежные, умолкли?Ах, как вы пели в древности!Что делать ночью в море, в поле, еслирастаяли и навсегда исчезливы в синих сумерках?Сатиры, фавны, нимфы и ундины,где ваши голоса и тамбурины?Вы к нам вернетесь ли?Ушли, сбежали, сгинули, пропали…Не потому ли в наши дни в опалезвезда вечерняя?
Ариетта
("Гостеприимной полночи шелест...")
Гостеприимной полночи шелеств летнем узоре листьев басонных —мой сотоварищ по беспробудьюбдений бессонных!Шорох и шелест в шелковых кронах:в полночь впадает ветер вечерний.Листья мерцают в свете созвездий,в лунном свеченье.Листья — как скрипки жадной надежды,как упованья жаркое скерцо,как отпеванье жизни никчемной…Льется мне в сердце,льется мне в сердце шелест и шорохшелковых листьев, листьев басонных…Ветер, собрат мой по беспробудьюбдений бессонных!
Ариетта
("Отдаются ветру...")
Отдаются ветрусветлые слова.Их берет на верудобрая молва.Верно, в целом светене найдется силпомешать, чтоб ветерпесню разносил.И внимают люди,словно детвора,старым струнам лютни,песне гусляра.Лечит нас от спесиветер-балагур.Дарит, дарит песнюветру трубадур.
Искрометное
("И правда бывает похожа на ложь...")
И правда бывает похожа на ложь;беглого сердца взъерошенный ежвдруг заявил мне:«Душу не горбь.В радость рекоювпадает скорбь».И тишь проклевывает поройнавстречу шуму свою скорлупу.И одиночество иногдапредпочитает впасть в толпу.И правда бывает похожа на ложь.Беглого сердца взъерошенный ежвдруг заявил мне:«Душу не горбь.В радость рекоювпадает скорбь!»
Искрометное
("Давным-давно звучит во мне мотив…")
Давным-давно звучит во мне мотив…О, если бы однаждыя спел его, губами повторив!Давным-давно звучит во мне мотив…Такая песенка простая:играет флейта, вышиваяна шелке трав и спелых нивдавно знакомый мне мотив, —как будто с помощью лучейвплетает на лугу ручейв один извив другой извив…Мой незапамятный мотив!
Искрометное
("Под матовой стеклянной крышей...")
Под матовой стеклянной крышей —она почти не пропускает света, —несчастные, в оранжереецветы хиреют.Под блеклым небом нашей скучной жизнионо почти не пропускает света —под утро сыро, на ночь глядя — серо,а сердце — сиро.
Ветер
Гиппопотамне так тяжел.Трещит по швамстолетний ствол.Дрожит земля,ревет река —ни корабля,ни тростника.От этой бури меркнет свет.Не пожелаю и врагу,чтоб так вот луч над ним потуск.О, чудо! Только наш поэтодин стоит на берегу —он скиф или этруск?