ПосылкаПодобно слову золотому,которое дороже злата,сычи, для вас, мои собратья,сия ужасная баллада.* * *Едва луна открылась взорам,как филины вскричали хором.Осоловелая лунабыла бела, была полна,плывя над нашим глупым садом.И филины, усевшись рядом,заговорили про одно,и ведьмы заорали «Н-но!..»,верхом на помело взобравшись,и началось…А сад был глуп, упрям и прям:прямоугольны были клумбы,прямы стволы, квадратны тумбы,прямы аллеи. По краям,как древних римлян легионы,прямолинейные колонны.Все было точно, безупречно,равнотупо, равноконечно,ригористично, риторично,кругло, квадратно и конично,геометрично равнолико,безлично и равновелико:одни и те же ароматы,одни и те же тени.Стандартны были, как солдаты,и камни и растенья…Все идентично и статично,ригористично, риторично,геометрично и безлично —ну, ни одной извилины,а в довершение сегодурного шабаша всего —одни и те же филины.О, где мой сад видений экзотических,извилин хаотически-панических,нигилистических и невротических?О, где мой сад? Не здесь, не тут,где лишь сычей стандартный гуди одноморфные аллеи,где только ведьмы, сатанея,ветлу качают и в пылуфантазии убогойкричат, усевшись на метлу:«Н-но! Трогай!..»
Насмешливая мини-баллада о жабах, поющих в лужах
Зазвучала в лужахпесня жаб досужих -всем они поют.Но кого захочет,тех и обхохочетжабий самосуд.И прудам гниющим,и морям ревущим —всем они поют.Но карает лютои хлыща и пшютажабий самосуд.Луно-Дездемоне,что на небосклоне,—плачут, но поют.А зато мещанамстал кипящим чаномжабий самосуд.Хоть поет и сквернопьяная таверна —жабы подпоют.Но накажет воньюскупость гарпагонью [10]жабий самосуд.И аллеям вешним,и садам нездешним —всем они поют,но грозит пижонами пижоньим женамжабий самосуд.Ешьте каталоги,горе-педагоги:жабы вам споют.Бойтесь, эпигоныи толстухи бонны:ждет вас жабий суд.Не трясись, лунатик,выпей, алкоголик:жабы вам споют.Жребий же грамматики удел риторик —жабий самосуд.Зазвучала в лужахпесня жаб досужихвсем они поют.Но кого захочет,тех и обхохочетжабий самосуд!
10
Гарпагон — главный персонаж пьесы Мольера «Скупой».
Не более, чем баллада боли
В сей балладе из тетрадивсе как в тризненашей жизни:любим, спорим,спим, ишачим,счастье — с горем,радость — с плачем.Пантомима бьющей мимоиллюзорности задорнойи затворностьспеси вздорной…Вроде-рифыради рифмы,радий славыради лавывулканической машиныиронической морщины…Тщанье! Ишь ты и куда ты?!Стекла слишком розоваты.Тень мгновенья,лень забвенья:все как в тризненашей жизнив сей балладеиз тетради…
Бессмертная баллада во славу Альдекоа, Лео и Гаспара
Справа— Троя.Слева —Занзибар.Альдекоа, Леои Гаспар,ваша вечно вещаястрока —слово человечьена века.Вы не укрощаетестихий.Вы им посвящаетестихи.Стих морям и взгорьямпосвятив,вы святите горемсвой мотиви, круша в полетесонм помех,нам преподаетесон и смех.Вы тирана ямбомткнете ниц,славя дифирамбомвсех юниц.Трое, вечносущиевезде,поклоняясь Трое,как звезде,вы, морям внимаяи мечам,на смех поднимаетемещан.Византия, Вавилони Рим —словно три колоннывам троим.То смешливы губы,то грустны.Никому выне подчинены.Балагуря в обликерубак,белокурый куритетабак,кофий почитаете вы,новсе ж предпочитаетевино.Лео, Альдекоаи Гаспар!Движет вас подкова,а не пар,потому вы славитене зряжженье жизни, женщини моря.Жизнь сложить —не оду намарать.Учите вы житьи умирать.
I Певцы, танцоры, беллетристыи все как на подбор поэты,горнисты, карикатуристы,и эрудиты, и эстеты,романтики, и классицисты,и декаденты (бог простит!)все сумасбродны и басисты —тринадцать было нас Панид!II Гривасты, лысы, разодетыи в рубищах, как анархисты,блондины, схимники, брюнеты,и химики-каламбуристы,и босяки, и баронеты,и баловни, и те, кто бит,—но ровным счетом в это летотринадцать было нас Панид.IIIБледнели наши фаталисты,как будто бы уже отпеты,лоснились наши финансисты,пророчествовали аскеты,сатирики и юмористыехидничали (бог простит!),и все мы пили, кофеисты,в кафе тринадцати Панид.IVРемарок наших пируэтыостры бывали и когтисты,и посвящали нас в секретысентенций праведных софисты,и на невинные памфлеты,от коих мышьяком разит,не наложил ни разу ветоникто из паинек Панид.VОркестровали вагнеристы,цвели сонаты и сонеты,бетховенили моцартисты,симфонили (но аллегретто!)солисты-виолончелистыв салоне том, что был открыт,как пожелали все артистыв лице тринадцати Панид.VIПарнасские авторитетыи площадные куплетисты,писавшие для оперетты,альтисты, скрипачи, арфистыслетались, ромом разогреты,на шабаш — просто срам и стыд,и все кофейни и буфетытринадцать помнили Панид.VIIЮристы и авантюристы,акварелисты-баталисты,бомбисты-рационалисты,печальники и оптимисты,апологеты, скандалисты —и все неистовы на вид,все голосисты и речисты:тринадцать пламенных Панид.VIIIПосылка. Эй, критики-анахореты,плетущие свои наветы,срывающие пустоцветыи сеющие трафареты!Подите к черту! (Бог простит!)А нас когда-то — юность, где ты?тринадцать было нас Панид!
11
«Тринадцать Панид» — литературная группа, в которую входил Леон де Грейфф. Паниды — в древнегреческой мифологии — последователи Пана, бога лесов и покровителя стад.
Я приветствую вас, мещане,вас, дворяне и торгаши!Я вам сытой дороги торнойпожелаю от всей души.Но и вы уж к нам снизойдитеи дозвольте нам, коли так,пролагать себе путь, упорнодобывая свой свет и мрак.Разомлевшие ротозеи,верноподданные тщеты!Вы, набившие снедью спесираздобревшие животы,вы, базарные арлекины,стадным движимые чутьем,пересуды и предрассудкипожирающие живьем,лицемерные лицедеи,смехохульники и ханжи,гарнизонные резонерыи заложники ржавой лжи!Вы дозволите нам, бедолагам,безалаберной голытьбе,не принявши мудрости вашей,быть по-прежнему не в себе.Мы не молимся о прибытке,не боимся мы нищеты,а наивно в химеры верими в несбыточные мечты.Нам, плевавшим на козни биржи,наивысшая благодать —нерасчетливо предприятьяобреченные начинать.Не чураемся мы порокаи хозяина вечной тьмы:что нам дьявол, когда сонетыне по правилам пишем мы?Утварь пользы утилитарнойвызывающе сдав в утиль,откровенно мы презираемвашей святости водевиль,вашу праведную банальность,ваше правильное житье,штукатурную добродетель,и продуманное питье,и безрадостные объятья,и расчета холодный душ,и предписанную степенность,вялость мыслей и чахлость душ.Обветшалая злободневностьвечных истин в устах у васосыпается, выставляясытобрюшие напоказ.В академии ли, на рынке,я узнаю вас и во тьме,ибо все вы одно таитеза душою и на уме.Ограниченные порядком,до чего же вы хороши,о владетельные мещанеи сановные торгаши!Вы чураетесь всех извилин(не случился бы перегиб!),ибо мутная мозговитостьпризнает лишь стереотип.Монополией «совершенства»завладели вы. Ладно. Нотолько то для вас и красиво,что шаблоном освящено.ПосылкаПроцветайте себе, мещане,и дворяне, и торгаши!Я желаю дороги торнойвам, ей-богу, от всей души.Но и нас оставьте в покое,не мешайте болезным намбесполезно к вершине светавновь карабкаться по камням.Мы бредем в несусветный городпо извивам крутой тропы,и плевали мы на насмешкиулюлюкающей толпы!
12
Диатриба — здесь: обвинительная речь, памфлет.
Баллада о странствующем трувере
С моей гитарой, как дозорный,брожу я полночью дремучейи рассыпаю, словно зерна,в ночи певучие созвучья.С моей гитарой утром ранобреду окольною дорогой,когда не дремлет лишь охрананаймитов Критики убогой.Бреду себе в тени акацийя, сумасбродный и бедовый,минуя заросли абстракцийи метафизики бредовой.Играю людям, травам, ивам,пою не избранным, а многим,играю скорбным и счастливым,пернатым и четвероногим.Бреду, оставив за спиноюсады, угодья и подворья,туда, где стынет под луноюгранит пустынного нагорья.Там слепнут скрипки и валторны,но слышен глас гитары зрячей,и месяц пляшет так задорно,ни дать ни взять — хуглар [13] бродячий.Пусть ты освистана толпою,не спорь, мелодия, с глухими:ты рождена моей судьбою,а не премудростью алхимий.Плевать нам, песня, в самом делена то, кому кладут поклоныгорбатые Полишинелии толстобрюхи Панталоне.До этого нам нету дела:пой, лира, под рукой Орфея,свивай рулады, Филомела,порхай, воздушная Психея,а я, играя на гитаре,бреду, ни перед кем не горбясь,покуда пляшет мир в угареи вертится безумный глобус!
13
Хуглар — испанский средневековый поэт-певец.
Баллада о хугларе, трувере и менестреле
Хуглар бродячий, менестрельс душой как певчая свирель!Ты на раскрестьяхвсех дорогоставил след…Ты зяб и мок,но все же брел ты, наг и нищ,минуя сытостьгородищ.Дорог владетельный сеньор,веселый пахарь тишины!Твой горизонти кругозорпривязанностей лишены.Пэр пустоши,пустыни гранд, —когда придешь ты в Самарканд,когда копытамиконей —Мазепа! — истолчешьсудьбуи на галере, Галилей,возденешь в небеса трубу,как будто новую свирель,хуглар бродячий, менестрель!Трувер, бродяга, трубадур,смотри двора не обрети!Не зря тебя нарек авгур [14] скитальцемМлечного Пути.Сменив оседлостьна седло,в Офир [15] загадочныйскачии погружай свое веслов лучи Антареса [16] в ночи.Узри в абсурдеглубину,гони благоразумье прочь,в погоне настигая ночьдлиноюв тысяча одну.Хуглар бродячий, менестрельс душой как певчая свирель…Шагай пешком, не чуя ног,и знай: в грядущем, озорник,твой след, пролегший попереквсех троп, тропинок и дорог,поставит критику в тупик.Твоя судьба — не конфитюр,но и характер — не желе.Так вверься ветру авантюр,доверься небу и скале,над пропастьюдавай и впредь —канатоходь, бреди и бредь!Броди, бродящий сок! В азартвойди, войди, бродячий бард!Познай себя в своей судьбе,и завтра скажут о тебе:«Хуглар, трувер и менестрельс душой как певчая свирель, —он на раскрестьяхвсех дорогоставил след…Он зяб и мок,но все же брел он, наг и нищ,минуя сытостьгородищ…»
14
Авгур — в Древнем Риме — жрец, толкователь воли богов.
15
Офир — мифическая страна, богатая золотом и серебром.
16
Антарес — звезда в созвездии Скорпиона.
Грустная баллада-псалмодия в духе покаяния
После буйства алкоголя,после изобилья хмелявсякий разскорбь, над ухом колоколя,вместо прежнего веселья,входит в нас.Дух забулькавшей бутылиговорил мне: «Остров Туле [17]будет ваш!»С Туле вновь меня надули!Мне, бутыли, опостылелваш витраж!Я, поверя в парус хмеля,не заботился о киле,ну и вот,киль мой напрочь съели мелии, от цели в целой миле,я — банкрот!Уж не эти паруса ливдохновение сулиливо хмелю?д подсунули сусаливместо золота мне… Илия юлю?Мне сирены хмеля пели:«Чтоб создать шедевр на деле,нужен ром.Гениален ты, доколеценишь дружбу алкоголяты с пером».Свет сошелся клином, что ли,на коварном алкоголе?Ну, едва ль.убираю парус хмеля,ибо этот пустомелялгун и враль.Струны на моей виоле!Алкогольной канифоливам не знать!Не по воле алкоголявыхожу один я в полевоевать.Во хмелю я так едва ливам сыграюна свирели.Будьте трезвыми, рояли,рифмы, мысли,акварелиУ меня!Хватит хмеля вамв бемоле,в птичьей трелии в глаголе,в баркаролев роще, в поле,в свете дня!МоральВ ореоле алкоголякажется изящней, что ли,всякая строка.Но по истеченье хмеляв ней видны сучки и щели,и берет тоска.Что ж, тоска надежней хмеля:раз тоскуешь, значит, к целиблизок ты вполне,ибо — вот вам суть морали —больше истины в печали,нежели в вине.
17
Туле — согласно античным географам, остров у Полярного круга, северный предел известного в то время мира.
Баллада о море, которого я никогда не видел, написанная разноразмерными строками
Не видели еще ни разу морямои глаза —два марсовых, буравящих пространство,два светляка, блуждающих в ночи,в излучинах космических пучин,стальные очи викинга:в их взглядеклубится ужас обморочной пади, —мои глаза,питомцы вечных странствийв пространстве звезд,в лазоревом просторе,не видели еще ни разу моря.Его лучистая, излучистая зыбьмою мечту ни разу не качала.Призывный плач сирен не слышал я…Вся в ртутных высверках,морская чешуямои глазане жгла слепящим жалом.Меня еще ни разу не глушилинабат штормови штилей тишина:крутая циклопическая ярость,а вслед за ней — безмолвная усталость,когда внезапно, утомясь от бурь,оно лощит серебряные блики,кропя луной сапфирную лазурь…Я пил взахлебмедвяный ароматлюбимых локонов и лебединой шеи,я столько раз вдыхал весенний садгрудей, белее лепестков лилеи,я жег в курильницах таинственный сандал,нирвану обещающий…Я частотакими благовоньями дышал,что и не снились магам Зороастра! [18]Но я не знаю запаха восхода,набухшего соленой влагой йода.Мои запекшиеся губыне холодило пенное виноморской волны…Мои запекшиеся губы,спаленные желаньем звука трубы,сожженные пустыней жажды губыне пенящейся брагою волны —вином любимых губ опьянены!Я брат бродячим белым облакам.Брат облакам,поющим парусамилетучего голландца…Все это вместе сплавили во взоремои глаза,не видевшие моря,не видевшие моряникогда.Чудакам,гонимым зачарованно ветрами,мятущимся, задумчивым умам,плывущим в одиночестве над нами.Я странник полночи,я старый мореход, [19]бортом судьбыо рифы ночи тертый.Саргассовы моря ееи фьордыпронзил до днасветящийся мой лот.А вы, мои сомнамбулические сны!Вы — корабли, разбитые о скалы,запутанные карты и корсары,хмельная прихоть зреющей волны!Мои глаза —скитальцы во вселенной,извечные паломники ночей, —тишайших, бальзамических ночей,трагических,тоскою рвущих вены…На дне моих мифических очей —осколки затонувших сновидений:виденьянаслаждения и пени,смертельной болискрюченные тени,и призрак мщенья, жаждущий прощенья,и — в пропасти — высокая звезда,и свет любви, замешенной на горе…Все это вместе сплавили во взоремои глаза,не видевшие моря,не видевшие моряникогда.
18
Зороастр (Заратушта; между X и VI вв. до н. э.) — пророк и реформатор древнеиранской религии.
19
Эта строка перекликается с названием произведения английского поэта С.-Т. Колриджа (1772—1834) «Поэма о старом моряке».
IЭта женщина — как чашаголубого аромата,мне тревожит кровь и ум:Аннабель и Улялюм… [21]Эта женщина, как чаша…Лишь одна в подлунной нашеймне награда и расплата:та, которая как чашаголубого аромата.IIСеньора, Дама, дум и снов дуэнья!Когда же утону в твоем я взоре?Когда я вновь увижу наважденьетвоих волос, бушующих, как море,и снова утону в зеленом взореи в голосе твоем — как в сновиденье?Но сон, который вижу каждый день я,останется навек, наверно, тенью,не воплотясь в моем влюбленном взоре.Не осенит меня в моем затворетвоя рука — и губ моих гореньене охладит и не утешит в горе.Сеньора, Дама, дум и снов дуэнья!Вовек не утону в твоем я взореи не увижу рядом наважденьетвоих волос, бушующих, как море.Не охладят и не утешат в горемое чело уста твои, дуэнья!IIIКакая сладкая напасть!К твоим устам хочу припасть.Кто дал тебе такую власть?Себя в себе не оборву.Гроза моя, моя лоза!Во сне я вижу наявутвои зеленые глаза!Кто дал тебе такую власть?К твоим устамхочу припасть!IVКогда любовь ушла… Когда любовь ушла,забудем про любовь, и только привкус грустис собою унесем… И лишь глаза опустимнад тем, что было — пламя,а стало вдруг — зола…Когда любовь ушла… Когда любовь ушла…Забудем про любовь и только привкус грустис собою унесем в нирвану бытия,где ты — уже не ты, а я — уже не я…Забудем про любовь и лишь глаза опустимнад тем, что было — пламя,а стало вдруг — зола…И, тихо улыбнувшись полузабытой страсти,полузабытой страсти, полусмешной напасти,почувствуем, как снова она нас обожгла.VЛуна бела, как молоко,а сердце — очень далеко.Так далеко… Так далекатвоя волшебная рука!Луна бела, как молоко,а сердце… Сердце — далеко,и бесконечно далекатвоя волшебная рука…Луна сияет свысока.Таинствен лес,тиха река,и лунный свет —как молоко…А сердце — сердцедалеко!..VIТвой взгляд — как луч, что бьет в високиз черных недр ночных высот.Любимых уст пунцовый сок —уверен я — меня спасет.Пьянящих губ, медовых сот,любимых уст пунцовый сокменя спасет… Не засосетменя тоски сырой песок.Обрыв отчаянья высок,и все-таки меня спасетлюбимых уст пунцовый сок,когда вонзится мне в високтвой взгляд из недр ночных высот!VIIИ все-таки мы встретимся с тобой,невеста! Нареченная моя,отменится моя епитимьясредь осени, ниспосланной судьбой,и ниспошлют весну мне небеса.Твоя душа, краса моя, горька.В душе моей темно, моя краса,и не найти на свете светляка,который бы вот так издалекав железной клетке, мне сдавившей грудь,вдруг озарил, как ты, мой рок и путь.Моей судьбою стань, моею будь!Забьет в граните скаредном родник,и щедро хлынут струи, чтобы всластьуста мои, которыми приникк нему я, пили снова нашу страсть.Невеста! Стань опять моей судьбой.Ты слышишь, нареченная моя:отменится моя епитимьяи снова мы обнимемся с тобой.VIIIКругом — тома. Вокруг — тома.Собранья счастья и печали.Смеялись те, кто их писали?Нет, горевали. И весьма.Кругом тома. Одни тома.В них сочинители смешалицикуту с медом… Прямо тьматомов в шкафу, томов в подвале.Полны томами закрома.Вон даже и на одеяле —тома… Тома… Сойти с ума,как много в них чужой печали!IXЖиву, тенями окружен.Вон даже небо по-паучьиплетет мне паутину тучи…Живу, тенями окружен.Зачем, меня в разлуке муча,воспоминанья так живучи,зачем, разлукою сожжен,я все же лезу на рожони вспоминаю, сколь певучитвои слова, княжна княжен?Живу, тенями окружени погружен в паучьи тучи…XСпой, Пьеро, серенаду.Нынче время и место.Выслушает невесталунную серенаду.Так, чтоб мороз по коже,спой свою серенадутой, что всего дороже, —большего и не надо.Облако — как звереныш.Звонко луна смеется.Только молчит Пьеро наш,канув на дно колодца.XIГде та, которую люблю?Я трезв, а словно во хмелю.Я жизнь о многом не молю:пускай лишь мне отдаст моюлюбимую!Я сумасшедший. Я фантаст.Пусть мне любимую отдаст.Я трезв, а словно во хмелю.Я жизнь о многом не молю:пускай лишь мне отдаст моюлюбимую…Где та, которую люблю?Верните мне мою — молю —любимую…XIIАх, эта музыка такая странная,такая, музыка, ты непривычная!Ты пахнешь, музыка, чужими странами,какофоничная, но гипнотичная!Ты пахнешь хижиной и караванами…Ты столь суровая и хаотичная,что словно ордами грозишь незваными…Скорей скрипучая ты, чем скрипичная.Ах, эта музыка столь экзотичная,что сквозь сумбурные ее исканиясвоеобразная, своеобычнаясредневековая встает Испания.Ах, эта музыка такая странная,такая, музыка, ты непривычная,что смерть над будущей моею раноювзмахнула — чувствую — косой фабричною.XIIIТебя воспевая, душою светлею,хотя никогда ты не станешь моею:тебя испугали глаза мои очень,бездумные очи, богемные ночи…Судьба лишь смеялась, обоих мороча,и в нашем романе одни многоточья…Тебя воспевая, душою светлею,хотя никогда ты не станешь моею,тебя испугали бездомные ночи,бездонные очи, богемные очи…XIVЛюбовь уходит, тенью тая.Я, зажимая сердце, плачу.Звучит мелодия простаяк простому дождику в придачу.Любовь уходит, тенью тая…Ее казнил мой рок палачий,и мгла смыкается густаянад ней, и я над нею плачу…Звучит мелодия простаяк простому дождику в придачу.И, ничего не понимая,я просто плачу. Просто плачу.Ее казнил мой рок палачий.Что это значит? Я не знаю.Скользит мелодия сквознаясквозь душу, к дождику в придачу…Любовь уходит, тенью тая.Я, зажимая сердце, плачу!XVГорькое счастье, сладкая ложь.Встретились, видно, мы невзначай.Дрогнули губы. Шепчут: «Прощай,сердце отныне мне не тревожь!»Розы Багдада, райский Шанхай —все это только сладкая ложь.Встретились, видно, мы невзначай.Сердце отныне мне не тревожь.XVIНу, обернись же! Слышишь ли? Скольни беспощадно наше родство,горькое счастье, нет ничегослаще, чем эта сладкая боль.Глупое сердце! Вырву егои подарю я — только позволь!Горькое счастье, нет ничегогорше, чем эта сладкая боль!XVIIОпять любовь от стен Багдадаявилась тенью аромата,и сердце, встрепенувшись, радозабытой тени аромата.Но мне уже любви не надо:я звал давно ее когда-то!А сердце, встрепенувшись, радозабытой тени аромата…XVIIIСад. Поле. Полночь. Новолунье.В саду — скользящие виденья.Таинственное излученье.Кощунья темнота. Колдунья.Вещунья темнота. Виденья.Как опий темнота-ведунья,поскольку — полночь. Новолунье.Банальна ночь. И я банален.И сад банален вместе с полем.Я прозаичен и деталени притяженьем прозы болен.Я не взлечу, хотя и воленя воспарить, подобно луню,назло тоске и новолунью.Но нет, прощайте, наважденья,фантазии приобретенья!Таинственное излученье.Кощунья тишина. Колдунья.Вещунья тишина. Виденья.Сад. Поле. Полночь. Новолунье.XIXЗатмение. Страдание. Пародия —повсюду на арене мироздания!Прелюдия любви? И тем не менеепародия. Страдание. Затмение.Ушла любовь, но та же все мелодия:затмение. Пародия. Страдание.Повсюду на подмостках мирозданиязатмение. Страдание. Пародия.Строчит поэт, забыв чревоугодие.Поэт готовит новое издание.Комедия. Затмение. Пародия.Затмение. Пародия. Страдание.
20
Рондель (рондо) — популярная в средневековой французской поэзии стихотворная форма, в которой многократно повторяется одна из первых строк.