Песня.Завораживающая песняв мареве вечера.Волшебная песня:немудреная мелодия,несмышленые слова.Наивная песня,грустная…Бог мой, как сумеречно,как одиноко!Лютня Прованса,грустные лепестки аккордов,сорванные рукой испанкив стрельчатом окнебашни.(Геральдические стеклаглядят на кастильскуюстепь, геральдические стекла,стрельчатые окнаи тропинка,по которой обычно приходитвлюбленный паж…Сегодня она пустынна.)Медленные арпеджио.Девственные звуки.Ласковый голос, робкий…Невнятные слова песни,словно заклинанья,словно ворожбаперед лицом тайны,таинства любви… Медленные,медлительные аккорды.Серые, сирыезвуки.Невнятные, расплывающиеся звуки,растворяющиесяв сером тумане,в сиром тумане, в сыройдымке, в дымке тумана,источающего печаль,печаль обреченности.Вещая песня. Вечерняя песня.Голос,в котором дрожит слеза,словно свеча на ветру…Незабываемый голос…Эта песняродилась по ту сторону снов,волшебная песня,наивная песня,грустная…
Ритурнель
("На песок, на суглинок...")
На песок, на суглинок,на веселую веткусеребристой сосны —вдоль дорог и тропинокснегом сыплется сверхупесня полной луны.Мягко падают сверхувдоль дорог и тропинокхлопья снежной луны —на сосновую ветку,на песок и суглинок,в невесомые сны.Реют вихри снежиноквдоль дорог и тропинок —это песня луныопрокинулась сверхуна песок и на веткуполуночной сосны…Снежный лучик луны…Лунный снег тишины…
Когда-то в Провансе
Когда-то, по слухам, в галантном Провансеизящно слагали стихи трубадуры,и нежными были их тровы и альбы,как взгляд Магдалены, как руки Лауры.Сирвенты, кансоны [27] , принцессы и донны;и рифмы, и ритмы изысканно хрупки,любезные речи, учтивые вздохи,и тонкие вина, и звонкие кубки.Бургонские вина, и вина Шампани,и бледное ренское — слава застолью,где вкус безупречно звучащей ронделиприправлен чистейшей аттической солью. [28]А ныне! Мещанское время нищаньяпоэзии денежного стихоплета!Мы служим вассалами нефти и салу,нам лучшая нота — хрустенье банкнота.В журнальных колонках тесним без стесненьятисненье сонетов мы в честь мецената…А раньше когда-то в галантном Провансепоэты, по слухам, писали как надо:о Хлоях, Лаурах, Роксанах, Кассандрах,прелестных, возвышенных и возносимых,не в меру божественных — но незабвенных,излишне наивных — но неотразимых.
Честолюбив (признаюсь на ушко)я, Лео Легрис, враль и недотрога.Тщеславие мое столь велико,что принимает форму монолога.Мне тесно здесь, где так невысоко,где скука душит хваткой осьминога.Спаси же душу стилем рококо,тщеславия асбестовая тога!Аплодисменты королей и пешеки пулеметы яростных насмешекне вызовут меня на бис и бой.Витаю в облаках я? Ну и ладно.Я вам невнятен? Что ж! Зато изряднонад вами посмеюсь — и над собой.
ПингвиныОднаждывся пингвиньяратьотправилась в далекийпуть:куда-нибудь,зачем-нибудь.Ни дать ни взятьвся целикомпингвинья рать.Ать, два,ать, два,ать!Возглавил всюпингвинью ратьполупоэт, полуагрессор,один румяныйгерр профессор;он чуть хромална правый ласт,но был очкасти коренасти нес зеленыйзонт,всем застя горизонт.Шумел он: «Ать!»-и снова: «Ать!»И в ногу шлапингвинья рать.Пингвинье скопище пестрелосреди торосов,среди льдинодной из множества картин,что описал Порфирьев сынмосковитянин Бородинсмычком своей фантазиив цикле «В Средней Азии».Тут были всякиепингвины:глупцы, сократы,шалопаи,бароныи простолюдины,молчальникии краснобаи,филистеры, филантропяне,филосифоны, филосовы,пуристы были, пуританеи остросло- и богословы,пингво-орфеи, пингво-феи,анахореты и эстеты,атлеты, виги [30] , и аскеты,и все пластыкретино-критики:синтетикии аналитики,а большей частью —паралитики.Ну, словом,вышла погулятьвся целикомпингвинья рать.ИнтерлюдияИтак,пингвиний караванбредет в однуиз дальних стран.В какую —неизвестно,да и неинтересно.Зато ужв караванетьмадарований:черен, проворен,в тоге историка,Эдгаров Воронс черепом (Йорика).Прорва пернатыхв перьях и латах:Кречет и Кочет,Сыч, Козодой…Каждый лопочет,как заводной.Взять вот хотя быарию Жабыили(вот баба-то!)ведьму из Макбета:веник ли, швабра —она впереди:«Абракадабра!Не подведи!..»Ведьма из «Макбета»,Ворон,Баран,Кочет и Кречет,Сычи Сизарь…Вот и явилсянаш караванв край, где певучисосны,как встарь…Скачет над лесомвсадник-луна.Облако вроделошади ей.Квакает в лужеЖаба одна.А на поляне —сонмы теней.Сонмы пингвиновдали обетв том, что пребудутнемы, как мхи.Вот и выходитпингво-поэт,чтобы прочесть импингво-стихи.АфишаВыступление,что было обещано пингвинам,дальновидно отменяется,дабы послене пришлось бы им, невинным,животами долгомаяться.Еще одно выступлениеДругой пингвинзалез на пень —поэт с гнильцою,но слащавый,посколькуна одну ступеньон ближе былзнаком со славой.Тряхнувши гривой,произнесон все словав своей балладе,что сочинил онпро мороз,а такженоволунья ради:мол, вотлуна,белым-бела,плыла,и всем казалосьснизу,что спутницаземли былакак сахарная Мона Лиза…АфишаСостоявшеесявыступлениеотменяетсякак преступлениепротив личностипоэтичности.РезюмеПочти что всепингвины,поэты то чтонадо,пропели сонатиныи пингво-серенады,пролив слезуи слюниво славуноволунья,пропевши в лади крядусто гимновводопаду.ИнтермедияЗадумались поэты…Взахлеб читало эхосонеты их, но вряд либыл хоть один пригож.Задумались пингвины…Тоска и скука! Эко!Поэтов — сколько хочешь,стихов же —ни на грош!Попоэтим!Давайте-ка,давайте-ка, пингвины,пофилософим.Давайте-ка покинемнаши льдины,помефистофим.Помудрствуем лукаво,попоэтим.Тем способом не выгореласлава?Обрящем этим!Взгляни налево,посмотри направо:средь флейт, кларнетов,куда ни кинешь взгляд,орет оравапингво-поэтов.Поэтов разных:чистюль и грязных,и куртуазных,и буржуазных,и бесобразныхрасстриг безрясных,и вбитых в уголпыхтящих пугал,ну, словом, право,—одна ораваубогих, строгих,но недвуногих,и выдающих,и подающих,и просто пьющих,поющих в кущах…Ворчат, воркуют,урчат, ликуют,ликерят, ромяти смотрят косои безголосопоют, истомят, бухтят, содомят...И на обедне,и на вечернехамят стихамив господнем храме(се между нами:у нас про этонет докумета),нудят, москиты,и те, что сыты,и те, что босы,—все безголосы.ОдиссеяА потом ватагой всеюластоногие опятьпингвинью одиссеюрешили продолжать.Про то протоидея,как в скважину — бадья,внедрилась в них, довлеяпотребе жития:радеючи, рыдаючи,хуля, хваля, пыля,бредут они, по-заячьирисуя вензеля.От полюса до пеклаидут в тартарары —туда, где все вскипелоот адовой жары.Грядут они: и Ворон,и Сыч, и Козодой.Тот в клюве тащит шкворень,тот — со сковородой.Пофилософим!Нет уж, давайте лучше,пингвины,пофилософим.Филосохлые философоныНыне мы филосуфыстали настоящие:ареопагичные [31]пери-пате-тичные(стало быть, гулящиев роще с Аристотелем):-мы сыплем силлогизмами,цитатами и измами,мы блещем латинизмами,не спутавпадежи.Мы сопорно-опийные,транквилизаторийные,снотворно-тошнотворныеученые мужи.Умеючи платонить, [32]ликургитьи солонить,и просто иезуитить,зенонить и хрисиппить,мы запросто устроимсхоластико-концерт,а всяких там эразмовда грацианов разных,паскалей и декартовоставим на десерт.А что до августинов,до неопла-плотинов [33]и всяческих спиноз,до прочих фомаквинских,до догм и формкальвинских,то здесь тем паче сможеммы заостритьвопрос.А Блейк?А Ницше вредный,такой дурной и бледный?Уж их-товместе с Кантоммы вызубрили сплошь!О, скука, скука,скука!Кричим мы сфинксу:ну-ка!Открой нам тайну,злюка!Неужто,злая бука,ты так-таки ни звукаи не произнесешь?АнтрактЗдесья па-апрашу антракта.Вы скажете: лишен-де такта.А я температурю. Так-то.Причем хвораю не от лени:видать, и впрямь кишка тонка,поскольку от пингво-мигренивот-вот расколется башка.Тишина.Тишина в неограниченных количествахЗатишье.Тихость.Тишь одна.Покой.Безмолвье.Тишина.Пингвино-мудрыеумолкли.Задумались. Ушли в себяи, в глубинесебя скребя,бьют в тамбуриныи в литавры.Вулканитвеселящий газпридурковатых мудроманов.Стучит копытами Пегас,осел иачит буриданов.Они молчат,набычив лбы.Сопят.Срамясь, не имут срама,как фишки… Пешки похвальбыдля рубай Омар Хайяма.Наконец-то конецУфф!Засим и кончимэту поэмуту —фарсо-фантастичную,шуто-гротестичнуюи антипатичнуюсмехостихосмуту.Ибо и пингвинамстало невтерпеж:сообразив, сколь длиннымоказывается путь к поэтическим,а также и философическим вершинам,они ударились в бега,но не по направлению к Пингвино-полису [34]а прямо-таки к полюсу(эту странную историюзарегистрировала баварская обсерватория).К полюсу вьюжному(не установлено,к Северному или Южному).По полюи по лесуубежали к полюсу,пустылому и остынному,морозно-морзе-льдинному.Исчезли среди льдинватагой всею,всей гурьбой.И вот я вновьодин.Одиностался,—сам собой.
29
Перипатетики (от греч. peripat'e"o — прохаживаюсь) — последователи философии Аристотеля.
30
Виги — английская политическая партия, возникшая в конце XVII в.
31
Ареопагичные — от слова «ареопагитики» — религиозно-философские сочинения, подписанные именем Дионисия Ареопагита, жившего в Афинах в I в.
32
Здесь и далее в глагольных и именных формах закамуфлированы имена античных и средневековых философов, законодателей, богословов: Платона, Ликурга, Солона, Зенона, Хрисиппа, Августина, Кальвина, Фомы Аквинского, святого Эразма, Грациана и других.
33
Неопла-плотины — скорее всего имеется в виду римская неоплатоновская философская школа Плотина (205—270).
34
Полис — город-государство в античном мире.
Одинокий
Неоконченная поэма
Фрагменты
* * *Брелпо берегу неразгаданного,брелпо берегу неизведанногов потемках вагнеровской ночисказитель скорбный,поэт потаенный,бард, бередящийбороной загадочного бредабренность мироздания,бард — бродяга бородатый —брел по берегу тайны,погруженный в сумеречность мира.Меж тем аквитанские [35] розыосыпались под сухим ветром…Брел он и думало том, что страданиеесть разновидность услады,а боль — не болеечем одна из форм блаженства.Брел и думал:ну вот любовь…Такая ведь горькая штука!Любит? Не любит?Когда-то ты меня любила,о женщина из женщин!..Обыкновенная трагедия,обыденная драма,кто с ней не знаком?Любовь!Потом приходит —рано или поздно —смерть.А пока не пришла —ни туда ни сюда:монотонная чередапризнаний, извинений,предлогов, подвохов,улыбок, и вздохов,и пламенных песнопенийв честь божественной элиты —Диониса и Афродиты.И слезные клятвы.Ба!Пылают слезы,как будто розыв исключительно ухоженном саду.«Иду, иду!»И словно тесто,подходят текстывроде вот этих:«Молюсь в костелах,молюсь в мечетях,не прекословь,когда — любовь…»,«Был сад наш нарядени благостно тих.Я вкус виноградинизведал твоих…».Любовь… Тщета!Любовь… Не та!«Карр-карр!»Ах, скольгол нашкор-оль!Вдоль,вдоль по берегу неизведанного,вдоль по берегу неразгаданного,и вагнерова ночь заведомочерна, как будтона снегу проталина…А бард угрюм.Но ба! Лунавзошла,и лунный луч игроюсвоей, своей иглоюпрошил весь мракнад горною грядою.* * *Каменные глыбы. Монументыседовласой старины.Расплывчатость тумана —клубящийся певчий дымкурящейся трубки.Чьи-то шагив густой и тихой темноте,шаги,бесшумные шаги,—и все растворяется во мраке.Одинокийнеподвижным взглядомпронзает лихорадочную быстротекучестьпустотелых словес,бежавших из темницы мозга.Он задумчиво смотрит,как скрещиваются,подобно шпагамв вихрях ветра,порожденного дыханием склепов,эти слова блеклых тонов,и величественноглядят его глаза —зрачки сфинкса,и торжественно горитего взгляд,который погасила усталость,но возжгло сумасбродствоверховного света.И вот эти красноречивыеглазазаговорили магическимголубым языком пламени,и голос пророкапрорезал пространство и время,мелодичный,как лебединая песня,и мудрый,как вещее слово филина.Но никтотак его и не услышал.Только камни:каменные глыбы, монументыседовласой старины,дряхлых времен,наполовину растворившихсяв теплом тумане тлена,в клубах сизого дымакурящейся трубки познания,в мареве испарений,в мерцании тлеющихароматических смол…И в тишинекамни и монументыпрошептали молитву луне,которая в плавном полетестерла мягкие черты мрака,проникновенную смутность теней, -и он опечалился.Задумавшись на мгновение,он обратился к лунес речью своих очей,а потом удалился,подобно теням,гонимымлунным светом.И жизнь снова потекла по своемупривычному руслу.* * *Сегодня ночь — как будто море,где черный парусник плыветпо темноте угрюмых вод —по морю в горестном затворе.И все ж мечта парит в прозоресредь звезд горящих, и вот-вотона собою небосводвесь обоймет, себе на горе…А я — один в моей ночи,где ни созвездья, ни свечи —стою на палубе, однако.О ночь! Мерцают светлякинадежды — призрачной реки,что впала в море слез и мрака.* * *К сфинксу я отправлюсьвыспросить ответ.Ведь его обитель —у меня в крови.Я отправлюсь ночью,ибо ночью нетверы настоящей,подлинной любви.И пришел я к сфинксувыспросить пароль,к сфинксу, чья обительу меня в крови.И была ответоммне такая боль,что себе сказал я:«Бога не гневи».Я от сфинкса слышалстранные слова.Повторить их вряд лия смогу посметь.Но от них донынекругом голова.В них молчала тайнаи звучала смерть.Так я вник случайнов тайну бытия —оживала тайна,умирало «я».* * *Трубадурил филин в снежном полусне.Скандинавский филин, а вокруг — снега.Филин трубадурил на седой сосне.Не было ни друга рядом, ни врага.Вслушался я в песню филина того,в магию могучих, еле слышных слов,и меня пронзило это волшебство —кровь мою и разум до первооснов.И околдовал он с той поры меня,филинову песню слышу я во мгле.Чую запах дыма вещего огняи лечу на шабаш я на помеле!
35
Аквитания — историческая область на юго-западе Франции.
Сумеречная баллада, в которой звучат вечерние колокола
IПлывет вечерний звон издалека,и в сердце — хмель таинственной тревоги.Анестезирующая тоска —печаль путис тоскою по дороге!Как тень крылавечерние колокола,вечерний перезвон печали.Былая радость — ну и пустьтебя отменит эта грусть,которую не звали…Шуршит зловещее крыло,все ближе роковые крылья:то всхлипы меди приоткрылибезлунья черное стекло.Летит мохнатый нетопырь,топорща голоса безлунья.Кто вскрикнул — птица ли?Колдунья?Кто ухнул — филин ли?Упырь?На небе, как на дне реки, —серебряные светляки:светясь астральнымисосцами,мерцают звезды бубенцами…Грузнеет влажный окоем,дымясь густеющим туманом,и солнце, сломанным крыломприжав к своим кровавым ранамгустую вату облаков,за горный кряж уходит круто…Зато закат, взгляни, каков!Но слишком коротка минута,когда беззвучный фейерверкзакатных красок расцветает.Мгновенье — и палитра тает.Еще лишь вздох —и свет померк.И ночь —как будто черный взмахнад плачем дальней колокольни…Ушел закаттропой окольной,неся отчаянье в очах.IIВечерний звон издалека,а в сердце — хмель тревоги.Анестезирующая тоскапо ускользающей дороге.И лишь одна не меркнет боль.Мне не уйти от этой муки.Я разлучен, любовь,с тобой.Любовь! С тобою я в разлуке…IIIПлывет вечерний звон издалека,и в сердце — хмель грядущего безмолвья…И бродят привиденья звуков —прозрачные цветы, призрачные стрекозы -иллюзорные всплески фантазий,тонкие стебли мелодий,которые вскоре поникнутпод гирей глухой тишины, —роятся призраки иллюзийнад трагическим морем мрака,в котором плывет утлый челнок —грешное мое тело.Черный час печализамуровывает меня в себе.Черное чрево печали,в котором захлебнулся,задохнулсяслабенький голос моего духа!Шуршит зловещее крыло,все ближе роковые крылья:колокола! Вы приоткрылибезлунья черное стекло.Летит мохнатый нетопырь,топорща голоса безлунья…Кто вскрикнул? Птица ли?Колдунья?Кто ухнул? Филин ли?Упырь?На небе, как на дне реки, —серебряные светляки:светясь астральнымисосцами,мерцают звездыбубенцами!IVВечерний звон издалека —как будто приоткрыла дверцуколоколов плакучих медьв печаль и в смерть…Да будет смерть,как тень, легка,и, как вино,любезна сердцу!
Баллада о диком декабре
Декабрь,авгуров месяц тьмы.Декабрь,не небо — а клобук.Декабрь,не месяц, а — дикарь.Декабрь зимы,как перестуккостей, грохочущих окрест.Декабрь, зловещий,словно крест.Декабрь, распявший на крестебылые радостимои…Вот, наподобие змеи,ползет из недр твоихтоска,и подступает к горлускорбь.Ну что ж, декабрь,скрути и сгорбьДобро, как суть твоявелит,а Злу улучши аппетит.Декабрь,авгуров месяц тьмы.Сначала вдруг увидиммы,как серый призракпросквозитна горизонте… А за ним —другие… Словно злой магнитпритянет этот серый дым.Декабрь!Кровавая звездатобою правит,месяц мглы.В смирительной рубахельда,на плахе выстывшей золыбезжалостно загубишь тымои забытые надежды, мои бродячие мечты!Декабрь!Не месяц, а дикарь!Декабрь! Свистят уже твоислепые стрелы — все свирепей,все гуще и неугомонней…Моих любовей соловьи,и лебеди моих гармоний,и попугаи празднословьяна камни падают и кровьюисходят… Кровь же —как янтарь…Декабрь,не месяц, а дикарь!Декабрь… Не небо,а клобук.Разгар зимы и перестуккостей, грохочущих окрест.Декабрь, зловещий,словно крест!Душа не дышит. Дух ослеп.О склепсырого декабря,где погребальным звономмедьпоет о том, что все моря —мои моря! — моя же Смерть.Где логово твоейтоски,состарившей менявдвойне,в тиски зажавшей мневискии иссушившей песнюмне?Алхимия какого маврарасплавит в сердце этот леди слов каких абракадабра,декабрь, обрушиттвой оплот?Душа не дышит. Дух ослеп.О склепсырого декабря,где погребальным звономмедьпоет о том, что все моря —мои моря! — моя же Смерть
Вторая баллада о ненавистном, в коей подвергаются осмеянию вполне респектабельные вещи и явления и воздается хвала такому, что с «их» точки зрения смехотворно
Прощайте, все фальшивые кумиры:стеклярус бриллиантовых подвесоки золоченая зола алхимий,бумажные цветы поддельной страстии крашеная белокурость Эльзы!Колдуйте над ретортами Риторик,дышите всласть метаном Метафизик,ни грамма мне не нужно от Грамматик,ни метра не приму от ваших Метрик.Навек прощайте, показные страсти,прощай, чистописанье чистогана!Слезоточивые ужимки, чао!Прощайте, феи морфио-Морфея? [36]Адью, литературные притоны,где недоумье высушенных мумийи раболепье бесталанной чернипобито молью сохлых академийв порочном круге дантовой геенны.Я сыт банальностью стереотипа,калькированной ленью тонких линийи безупречным пеньем под сурдинку.По мне бы нынче — грубостью Вийонавосславить непечатность плотской страсти!Да здравствует экзотика смятенья,пожар любви, землетрясенье сердца,гармония случайности и риска —так россыпь звезд на небе гармонична,хотя и вдохновенно бессистемна.Да здравствует случайность, чьи законыподчинены влиянью тайных формул,преобразующих толпу в сограждан…Да здравствует нирвана… И сраженье!Да здравствует и Жизнь и Смерть! Но смерть,которая не выбирает жертву…
36
Морфей — в греческой мифологии — бог сновидений.
Баллада, написанная противуестественными диссонансами про естественные противуречия
IВо славу всем сиятельным вселенным,на страх добропорядочным селянам,на поруганье правильным пиитам,рожденный не пиитом, а поэтом,я не в чернильницу перо макаю,а в траур мрака, черный светУченый критик, проглоти пилюлю:я демоническим огнем пылаю,и ничего от жизни мне не надо,чего мне не дала моя планида.IIА мне она дала не так уж мало,и это в целом очень даже мило,но черт возьми, святошам что за дело,жива моя любовь или задулоее недавно бурею сторонней,и так ли я, как некий бард старинный,на фоне древней башни (из картона)встречаю вдохновение картинно,и пользуюсь ли блюдом или миской,и не бахвалюсь ли народной маской,как некогда Вийон — простецким гробом,а Валентиниан — кинжалом грубым,а Юлий Цезарь — домотканой тогой,ну, а Нерон — актерскою потугой?Да ладно маска! Маска — это нашапочти что узаконенная ноша,но не ношу ли часом, недостойный,я на челе недостижимой тайны?Не хвастаю ли, взятый из полона,я вдруг заемной позой исполина,как некогда Вийон — простецким гробом,а Валентиниан — кинжалом грубым,а Цезарь… А Нерон… А впрочем, вашепревосходительство, смотрите выше…IIIСтрофу разбойным ритмом напрягая,заморским ямбом не пренебрегу я;мечтатель, сброду брошу стих я дерзко,как дискобол (то бишь метатель диска).Но, хая и хуля, не насмехаюсья сам ли над собой и не страхуюсьот всех насмешек в поисках издевки,достойной нашей муравьиной давки?Ирония, ты вроде челобитной,просящей не толпы, а Человека!Когда же испытания на склочностьвдруг выдержит и посетит нас Личность,перед судьбой не оказавшись прахом,как вертопрах — перед голодным брюхоми как людская истина любая,столкнувшаяся с истинной любовью?IVОт жизни для себя, моя планида,мне, кроме жизни, ничего не надо, —ни праздников, ни золоченой рыбки…Вот разве что не обойдусь без трубки,в которой — молодая ли, седая —мерцает, словно Волопас, идея.Мне ничего не надо, лишь бы в утроотчалить завтра — даже против ветра.VРодник мечты не осушив устами,всегда я чувствую себя в пустыне:ведь Абсолют тогда лишь только жизнен,когда он воплощен в одной из женщин.Не знаю, небеса ко мне добры ли —лишь только бы Любовь не отобрали,иначе буду тенью, Буддой мудрым,при жизни — спящим, после смерти — мертвым.VIНа страх добропорядочным селянам,на поруганье праведным вселенным,мой стих грызет устои злодержавья,мой стих в печенках у зелобуржувья:ведь не в чернила я перо макаю,а в черный яд, и светлый миг смакую,когда глотает критик мой пилюлю,прознав, что адским я огнем пылаю.Жар полночи — как рана ножевая!Мечта и ночь — лишь вами и живу я!Люблю я Женщину и в этой смутене чувствую сердцебиенья смерти.
Баллада о потерянном времени
IНапрасно время потеряли столько шансов упустил…Не знаю, где я нынче был,но то, что видел, не забыл:там серый цветторжествовал,и дым, и дом, и весь квартал —все было серо… Идеалсырел в тумане серых сред.Посредственности серый следлежал на всем… И серый светструился из серевших сфер,и горизонтбыл тоже сер,и там на бденьесерых лицложились тенисерых птиц,угрюмых птиц, чей серый цветбыл как донос, был как наветна все, чем дышит человек,на все, чем жив и миг и век;серел туман, и, словно мышь,был серым шум, серела тишь,и дом был сер, и весь квартал-Сырая страсть и серый пыл…Не знаю, где я нынче был,напрасно время потеряли столько шансов упустил!IIНапрасно время потеряли столько шансов упустил…Не знаю, где я нынче был,но то, что видел, не забыл:там сочный цветторжествовал,заката огненный обвалпалитрой красок трепетал —кипел бурлящий хризопраз,и тек расплавленный алмаз,слоился жидкий изумруд,в глаза бросались там и тутпричуды чувственных усладсредь буколических полей,и сладострастный ароматструил на розы Водолей!Там фавны в сумраке аллейШопенов слушали рояль…Фаготы, флейты —летний клейелейной сладости лилей —Пале-Рояль? Или Версаль?Меццо-сопрано и свирель,и хмель,и пряные цветы…Заката красочный обвал.Все приторно до тошноты:рябит в глазах — ну нету сил…Напрасно время потеряли столько шансов упустил...IIIНапрасно время потеряли столько шансов упустил…Не знаю, где я нынче был,но то, что видел, — не забыл:заката красочный обвали серых будней ритуал!А мог ведь я, себя любя,вполне бы заглянуть в себя,в клокочущий во мне родник:там подружился бы с любойсвоею ипостасью вмиг —с Глухой, с Холодной, со Слепой...