Чтение онлайн

–  Ты, сударик, мне известен, ты графа Ховрина сынок. Давненько я тебя искал, вот и встретились…

–  Сударь, это мой дом, я вас не звала… - сказала Тереза и замолчала, выронив конверт с векселями.

Гость достал из-под скромного коричневого кафтана два пистолета. А держал он их так, что даже хозяйка модной лавки поняла - стрелять обучен и при нужде - не побоится.

–  Сядь, сударыня, к любовнику своему на постель, - отчетливо произнес этот Иван Иванович.
– Ты, сказывали, и по-русски славно разумеешь. Коли чего не поймешь - спрашивай, вдругорядь повторю. Э?

–  Какого черта!
– воскликнул Мишель.
– Коли ты грабитель, так тут ничего для тебя ценного нет. Денег ровно столько, чтобы на неделю житья хватило, коли угодно - забирай их, дядя, и проваливай в тартарары! Дай ему денег, Тереза, и пусть убирается.

–  Денег я тебе, сударик, и сам дать горазд. А пришел потолковать о деле. Глядишь, сговоримся. Ты на пистоли мои не гляди - без особой нужды стрелять не стану. А просто иначе ты меня слушать не пожелаешь - вот я их с собой и взял.

–  Так ты от кого-то послан?
– спросил Мишель.

–  Сам от себя я послан.

Лицо странного гостя освещено было плохо - он, видать, сам об этом заботился, избегая попадать в круги света от горящих свечек, одной - на бюро, другой - на табурете у Мишелева изголовья. Однако Тереза вгляделась в его лицо - лицо порядком пожившего человека со странной формы носом - словно бы наскоро слепленным из темного крутого теста. И лицо ей не понравилось.

–  Ну так потолкуем? Э?
– наклонив голову по-птичьи вбок, полюбопытствовал гость.
– Ты у нас Михайла Иваныч, я Иван Иваныч, глядишь, договоримся.

–  Ну, сказывай, для чего приплелся, - позволил Мишель.
– Тереза, молчи, ради Бога, не то опять…

Она поняла - Мишель боялся, что она опять сделает глупость. И запоздало кляла себя - вернее, двойственность души, от коей было ей столько хлопот. Одна часть этой души явственно ощущала в Мишелевых словах ложь, но вторая часть, первой наперекор, погнала Терезу спасать любовника, которому, видит Бог, решительно ничто не угрожало.

–  А приплелся я издалека, из самой Сибири. И хотелось мне на старости лет пожить на Москве в тишине да благости. Однако взъелся на меня непутем московский обер-полицмейстер. Он мне, голубчик мой, немало насолил, да ведь и я не лыком шит. Донесли мне добрые люди, что дал-де он одной французенке денег на обзаведение, и лавку указали. Стал я узнавать - и сказали те добрые люди, что у французенки-де иной кавалер, имя назвали. Ну, думаю, дельце занятное. Еще стал вопросы задавать - кто таков, чем промышляет. Вот тут-то и порадовали меня добрые люди… Кавалер-то, сказывали, с французскими шулерами поладил, был им кум и сват, покамест полиция их не изловила. Вот я и думаю - а не подружиться ли мне с таким бойким кавалером? Мне обер-полицмейстер насолил, ему насолил, вот нам уж и нашлось, о чем потолковать? Э?

–  Ты кто таков, Иван Иванович?
– спросил Мишель, не умея скрыть тревоги.

–  Коли бы ты, сударик мой, знался с шурами да мазами, то по ухватке бы меня опознал, я смолоду наглым мазом был, клевым мазом, шуланным шуром. А ты из другого теста, да и молод, прозвания моего, поди, ни разу не слыхал. Слушай далее. Рассказали мне, что в родительском доме ты жить не желаешь, а слоняешься меж двор, аки шпынь ненадобный. Молчи, сударь, когда я говорю! И живешь-де все больше у его сиятельства князя Горелова-копыта. Князь-то меня, поди, помнит… Тут я, грешник, и подумал - а что, коли и князю обер-полицмейстер насолил? Поспрашивал кое-кого, и что же вышло?

–  И что вышло?
– переспросил Мишель.

–  Сказывать ли?

Молчание вышло длительным, а для Мишеля - и мучительным. Он вглядывался в странное лицо Ивана Ивановича, пытаясь понять, что тому известно про его затеи и проказы.

–  А кое-что скажу, а ты уж, сударик, поправляй меня, коли ошибусь. Незадолго до Великого поста стрелял кто-то в обер-полицмейстера… э?…

–  Право, не я, - с некоторым облегчением произнес Мишель.

–  Не ты, сударик, это уж точно. Было там несколько человек, одного архаровцы изловили, да так его повредили, что руки-ноги ему отказали, язык не шевелится. Мой человек, костоправ милостью Божьей, был призван в дом к обер-полицмейстеру полечить того горемыку, да ушки на макушке держал, дворня-то при нем о многих делах толковала. И вышло, что стреляли некие немцы. На что им обер-полицмейстер сдался - не скажешь?

–  У них и спрашивай, - отвечал Мишель.
– Я не немец. Я и по-немецки-то слов двадцать знаю, не более.

–  Дивные дела, дивные дела… - произнес загадочно Иван Иванович, не опуская пистолетов.
– В доме, что князь Горелов зачем-то снял на Сретенке, хотя имеет местожительство на Знаменке, ты, сударь живмя живешь, а немцев там не примечаешь? Оно, конечно, дом велик, да ведь не настолько же!

Подождав несколько, чересчур осведомленный посетитель продолжал:

–  Я знаю более, чем ты даже помыслить можешь. Дом тот снял-то не сам князь, а он деньги немцу дал, который немец завел себе метреску и там с ней жил… которая метреска и князю до того полюбилась, что он ее в Санкт-Петербург с собой возил для чего-то… а как ты полагаешь - для чего? Э?

–  Послушай, Иван Иванович, или кто ты там… - раздраженно начал Мишель.

–  Я-то доподлинно Иван Иванович. И я к тебе с добром пришел - ты на пистоли-то не смотри… Как договоримся, так я их и спрячу, - пообещал гость.
– И ты, Михайла Иванович, вспомни еще, что князь-то тебя кормил-поил… теперь-то поди, в кармане блоха на аркане да вошь на веревочке… за девкин счет ведь живешь? Молчи! Денег дам. Этого добра у меня всегда хватало.

Небрежно сунув один из пистолетов в карман, Иван Иванович добыл из-за пазухи кошель - большой, тяжелый, длинный, вышитый золотой нитью, - бросил прямо в грудь Мишелю.

–  Открой, сударыня, вытряхни на простыни, - велел он Терезе.
– Там перстенек есть, рубин с алмазами, так перстенек себе возьми, знай мою доброту, за свою к Михайле Иванычу любовь.

Тереза высыпала большие золотые монеты - их было много, не менее сотни. Среди них - и старинной работы перстень с большим рубином.

–  Коли поладим - много больше получишь. А теперь говори - из-за чего у вас с князем лай вышел!
– велел Иван Иванович.
– Полаялись-то вы как раз перед самым дельцем, тут-то мои верные люди и не уследили, а мне знать надобно. Скажешь правду - не пожалеешь, я ведь, может, на всю Москву единственный, кто тебе подсобить может.

–  Алеханом Орловым он себя вообразил, - подумав, отвечал Мишель.
– Решил, будто может государей на тронах менять, как ему в голову взбредет. Да и голштинцы его с толку сбили - государь, говорят, Петр Федорович-то - настоящий, письма они откуда-то получили и своего человека туда, к бунтовщикам, посылали… и по всему выходит, государь - подлинный… не зря его всюду признают… Вот князь и вздумал ему услужить - Москву ему на тарелочке преподнести, потом же сопутствовать ему в Петербург… И слышать ничего не желает! Он-то в шестьдесят втором государыне присягать не желал, он на стороне покойного государя был…

–  Покойного… Ты, Михайла Иваныч, стало быть, не больно немцам веришь?
– Иван Иванович ухмыльнулся.
– Ну, тут ты, поди, прав… Так чего лаялись?

–  Он никак не поймет, что мир с турками вот-вот подпишут, и тогда-то армия сразу может хоть к Москве, хоть к Санкт-Петербургу идти. Тут коли этот казацкий император даже в Москву войдет, скоро его отсюда выгонят, а на Петербург ему идти никакого резона нет - государыню с двором тут же на кораблях увезут, и ничего у него не выйдет, будь он хоть доподлинный император. Государыню он не захватит, армия с юга подойдет - куда ему деваться?