Чтение онлайн

Выгонять человека в таком состоянии она никак не могла.

–  Я не знала, чтобы среди лета можно заболеть заболеть такой злой лихорадкой, - сказала она.

–  Тереза, любовь моя, это случилось еще весной. Ты не представляешь себе, что я пережил… Я ехал в Москву, уладив свои дела в столице, я полагал немедленно явиться к тебе и сказать, что к прошлому нет возврата, что теперь мы можем быть вместе… Грабители напали на сани, мне пришлось отстреливаться, потом я бежал, заблудился в лесу, шел, сколько хватило сил, упал… Тереза, я повредил ногу, я едва не умер, я полз по снегу и думал о тебе… я уже не понимал, где явь, где бред, любовь моя, поверь мне - я видел тебя столь же явственно, как сейчас…

Она слушала эти волшебные слова, не дыша, не двигаясь, все чувства в ней умерли, разум отступился от нее. Рассказ Мишеля был составлен не из слов - он проникал в душу так, как проникает музыка, вызывая острую жалость к нему, к себе, к тем юным любовникам, которые прятались в ховринском особняке три года назад, слышать не желая строгого слова «будущее»…

–  Меня подобрали добрые люди и довезли до родительского дома, но там я не мог оставаться. Любовь моя, мне пришлось жить у родственников, они платили врачу, платили за лекарства, я же не имел денег совсем, наконец я получил деньги и расплатился с ними за все, но больше оставаться там я не желал. Ты видишь, я уже довольно окреп, чтобы доехать до тебя и подняться во второе жилье. Но мне еще долго придется лечиться…

Все рушилось. Путешествие в дальний и родной край, где Господь поможет забыть Москву, откладывалось надолго, возможно, навеки. Деньги, полученные от мадам Лелуар, вкупе с накопленными деньгами, сохранить не удастся, - так подумала Тереза, и ей даже не стало неловко. Двойственность души давно была привычна - и вот теперь, гладя Мишеля по лбу и лаская любимое лицо взглядом, она думала о том, что через несколько дней придется по договору с домовладельцем съезжать, и если бы не Мишель - она бы уж лишнего дня в Москве не задержалась, теперь же она обречена искать новое жилье.

Тереза помогла Мишелю снять кафтан и камзол, повесила их на спинку кресла и, укрыв его, снова спустилась вниз.

–  Он весь горит, - сказала она Катиш.
– Надобно приготовить питье с лимонным соком.

–  У нас готовят клюквенный морс, я до соседки добегу, у нее полбочонка клюквы еще осталось, - пообещала Катиш.
– Травок достану, заварим… А с чего этот господин среди лета хворать выдумал?

–  Я не знаю…

И Тереза действительно не знала. Дикая история, рассказанная Мишелем, о нападении разбойников, о бегстве через зимний лес, о любовном бреду среди сугробов, была слишком невероятна для лжи, но и правдой быть она тоже не могла.

Поздно вечером Мишелю стало хуже, он сделался беспокоен, то и дело просил пить. Катиш ушла - она уже почти перебралась на другую квартиру, ждала лишь отъезда хозяйки. Тереза осталась одна с больным и уже не знала, что предпринять - Мишель в полусне звал каких-то незнакомых людей или же бормотал русские ругательства. Приходя в себя, он просил Терезу не бояться за него, обещал, что самое страшное уже позади. И умолял - ежели кто к нему ночью придет, чтобы впустить того человека.

После полуночи, когда гасятся фонари, раздался стук в ставни, закрывавшие окна модной лавки. Тереза спустилась, задала вопрос - и с трудом разобрала ответ. Человек, сказавший ей по-русски, что ищет господина Мишеля, был иностранец - скорее всего, немец, и Тереза не сразу опознала знакомые, казалось бы, слова.

Она впустила этого человека с черного хода. Он оказался высоким плотным мужчиной, закутанным, невзирая на теплое время года, в длинную епанчу. Под епанчой на нем был черный кафтан без украшений. Лицом пришедший был широк и бледен, как человек, редко подставляющий себя солнечному свету. Но - странная особенность, отмеченная Терезой, - возможно, лицо не столь было широким, сколь казалось. Близко посаженные глаза, небольшой нос, рот - как у записной кокетки, делающей губки бантиком, сбились вместе и заняли крошечное пространство, а вокруг были высокий лоб, толстые щеки, достаточно тяжелый подбородок.

–  Где больной?
– очень отчетливо спросил этот человек, не кланяясь, не рекомендуясь, словом - по-дикарски.

–  Наверху, сударь, - по-русски сказала Тереза и первая стала подниматься по лестнице. Невежа в черном кафтане, оставив внизу свою епанчу, топал следом.

Мишель, увидев его, обрадовался и сказал что-то по-немецки. Ночной гость, отвечая на этом же незнакомом Терезе языке, стал доставать из карманов пузырьки с микстурами. Затем Мишель сел, распахнул на груди рубаху и громко дышал, а незнакомец (Тереза уже поняла, что он доктор-немец), прикладывая ухо то тут, то там, слушал. Наконец он несколько раз принимался изучать пульс Мишеля.

Они негромко переговаривались, не обращая никакого внимания на стоящую в дверях Терезу. Она же наблюдала за ними и видела - они давние приятели, в показных любезностях не нуждаются, и беседовать привыкли весьма деловито. Наконец доктор собрался уходить.

–  Больному вставать нельзя, - сказал он Терезе.
– Грудь, легкие, горло беречь следует. Растирание скипидаром на шестяная тряпица применять. Спина, грудь, тепло возникало бы. Вы понимали меня?

–  Да, сударь.

–  Больной слаб. Беречь следует его.

–  Что с ним было, сударь?

–  Сильный холод, охладил ноги, грудь в снег, лед, был опасен, слаб. Буду приходить, стучать так - три стук, пауза, два стук. Доброй ночи.

Он ушел, а Тереза осталась думать о своем странном положении и ходить за больным, чего она, кстати, вовсе не умела. Но нужда научит - да и Мишель многое запомнил из того, что с ним проделывали более опытные руки.

–  Кто бы мне сказал, что я более двух месяцев проведу в постели?
– удивлялся он.
– Но чудом можно почесть, что я не обморозил рук, что не заснул на снегу от усталости - вряд ли бы проснулся на этом свете. Любовь моя, побудь со мной, посиди немного…

Они брались за руки, и Мишель тихо говорил о странных вещах - о Париже, Венеции, Риме, он мечтал об Италии, теплый климат которой поставит его на ноги, и в этих мечтах непременно рядом с ним присутствовала Тереза. Ей даже стало казаться, что все они сбудутся - ведь не может же Бог так долго испытывать одиночеством свое блудное дитя?…

И как раз, когда она уже поверила в это диво, поздно вечером раздался условный стук в ставню. Несколько времени спустя он повторился. Полагая, что пришел немец-доктор, Тереза спустилась вниз со свечой и отворила двери.

Вошел мужчина, также в длинной епанче, в треуголке, но лицо было другим - черты правильные и крупные, хотя уже обличающие возраст каварера - ему было никак не менее сорока лет. И он мог бы почесться красавцем не только среди своих ровесников. Одна беда - Тереза сразу узнала этого человека. Имени и прозвания она, впрочем, вспомнить не могла, один лишь титул - князь. Именно так обращался Мишель к своему товарищу по несчастью, когда они виделись в последний раз перед долгой разлукой. И тогда же он предупреждал Терезу, что кавалер сей - обманщик и предатель.