Чтение онлайн

–  Тебя, Николашка, не понять… - проворчал Матвей.
– Испортила тебя сия должность - то орешь, то грозишься… и еще полагаешь, будто тем способствуешь моему рвению?…

–  Меркурий Иванович, налей сему эскулапу в большую стопку, у нас там где-то есть серебряные большие, - сказал Архаров, - а мне и малой довольно.

За ужином он более о консилиуме не вспоминал. И только по тому, как он рассеянно шарил ложкой или вилкой по пустому месту, можно было догадаться, что обер-полицмейстер уже не в нынешнем, а в завтрашнем дне и дает архаровцам приказание выследить, но ни в коем случае не вспугнуть доктора Лилиенштерна.

Тереза была в такой растерянности, что невольно вспоминались чумное лето, чумная осень, пустой ховринский особняк. Тогда ей казалось - невозможно человеку быть ближе к смерти, и наилучшее, что можно сделать - добровольно переступить порог, находящийся где-то высоко в небе…

Музыка укрепляла ее в этом намерении, и блаженное угасание было для нее угасанием музыкального аккорда в небесных сферах, что бы ни толковал, принося еду и питье, Клаварош.

Сейчас ей казалось, что выбор был неверным. Жизнь после штурма ховринского особняка потекла в неправильном направлении, наполнилась суетой и занятиями, которые отнимали время, давая взамен странную радость - Тереза ввек бы не думала, что будет испытывать такое унылое удовлетворение, подсчитывая в лавке дневную выручку. Все яснее становилось, что она живет какой-то чужой, не своей жизнью, жизнью вне любви и музыки, причем к той любви и той музыке, что владели ею, двадцатилетней, возврата уже не было и быть не могло.

И возвращение минувшим летом Мишеля Ховрина, хотя и сопровождалось музыкой, на самом деле уже было вне музыки, она понимала это вся яснее, пока он не исчез из ее жизни, как ей казалось, окончательно.

И Тереза продолжала, как механическая кукла, умеющая шевелить руками, управлять своей модной лавкой, читать журналы, советоваться с Катиш, одеваться со вкусом, варить кофей… продолжала, снова ощущая себя вне истинной жизни. Лишь когда явился Клаварош и посоветовал уезжать, ей показалось, что отъезд мог бы стать спасением.

К музыке она вернуться не могла - музыка жила лишь в душе, но не в пальцах, и чтобы снова стать музыкантшей, пришлось бы потратить много времени, брать уроки, и то еще неизвестно - для чего…

Мир знатных людей она отвергла раз и навсегда. Компаньонка, чтица, учительница музыки в богатом доме - все это было не для нее. А что для нее - одному лишь Богу было ведомо, но Тереза ни разу не спросила об этом Бога, ей дже в голову не приходило, что можно задавать такие вопросы.

Вдруг ей пришло на ум, что можно просто выйти замуж. Приехать в провинциальный французский городок, купить домик, завести хозяйство, вложить оставшиеся деньги в государственные бумаги, чтобы иметь хоть небольшую ренту, - и ждать первого, кто предложит руку и сердце. И не маяться несбыточными мечтаниями. Они не знала цен, не разбиралась в ценных бумагах, совершенно не желала доводить до блеска медную посуду, но ведь на что-то же следовало себя употребить!

Однако прежде всего следовало покинуть Россию.

Отъезд вдруг оказался делом затруднительным - многие примчались в Москву спасаться, но многие и покидали ее, а ведь следовало еще выправить бумаги, паспорт и подорожную, и хорошо, что Катиш, безмерно благодарная за оставленные ей мебели и посуду, взялась помогать. Она-то как раз имела хватку, желала проявлять эту хватку во всяких делах, желала набираться опыта, чтобы со временем, хорошо выйдя замуж, жить-поживать да добра наживать. Тереза маялась, ощущая себя неким двойственным существом в двойственном времени - в той поре меж вечером и ночью, или же меж ночью и утром, что зовется порой «меж волка и собаки». Она была здесь - и не здесь, собой вчерашней, умышленно погружающей душу в будничные хлопоты, и собой завтрашней, устремившейся прочь, прочь отсюда!

Но эта утомительная двойственность, изымавшая ее из окружающего мира, дававшая ей столько пищи для долгой внутренней беседы с воображаемыми Катиш, Клаварошем и даже Архаровым, стала казаться райским состоянием души на третий день после того, как к Терезе вернулся Мишель Ховрин.

Он пропадал целую вечность - и все же не столь долго, чтобы она, постоянно углубляясь в свое прошлое, разглядывая былые события то так, то этак, вычерчивая в уме своем новые пути, по которым следовало идти в давно минувшие времена, забыла о нем. Катиш, наблюдавшая за ней с любопытством, как за большой и причудливой птицей в клетке, объяснила бы это, догадайся Тереза спросить ее совета, просто и здраво: не завела себе другого кавалера, живого и горячего, ну так и любись с тоскливым воспоминанием!

Но Катиш могла лишь наблюдать и выполнять приказания. Поэтому, когда Тереза сбежала к ней из верхнего жилья, взволнованная и раскрасневшаяся, Катиш услышала приказание молчать о госте и кивнула. А ведь она превосходно видела, каков этот гость, а ведь она знала - таких гостей следует гнать в три шеи…

Вернувшись наверх, Тереза подошла к постели, на которой уже лежал Мишель, и присела сбоку. Она не поняла было, что это значит - кавалер лег, не сняв даже обуви, - но, когда в ответ на вопрос Мишель взял ее руку и приложил к своему лбу, ей все сделалось понятно.

–  Боже мой, что с тобой?
– спросила она.
– Ты болен!

–  Я давно уж болен, я едва остался жив, любовь моя, - сказал Мишель.
– Не приходил я к тебе лишь потому, что лежал в доме своих родственников, терзаемый горячкой, в бреду, и когда я смог подняться на ноги - немедленно отправился искать тебя. Коли ты знала бы, сколько мне пришлось пережить со дня расставания нашего… Я не чаял найти тебя тут, мне сказали, что многие французы уезжают из Москвы, я ехал и думал - ты не такая, ты не можешь покинуть Москву… я знал, что увижу тебя…

Все это было произнесено единым духом и весьма смахивало на бред. Но рука Терезы так и осталась на лбу Мишеля, а в душе у нее все кипело и плавилось. «Он вернулся!» - пели золотые трубы, воздетые к небесам. «Должно случиться что-то страшное и непоправимое» - рокотал вдали огромный незримый барабан в такт биению крови. И высвистывала нечто насмешливое, издевательское, некая пронзительная дудка, даже не имеющая названия.

–  Ты болен, - повторила Тереза.
– Я велю Катиш позвать доктора Вайскопфа…

–  Любовь моя, никто не должен знать, что я здесь. Доктор придет сам, доктор знает, где меня искать… Как хорошо…

Мишель закрыл глаза.

Тереза смотрела на любовника, не понимая, что творится. Он действительно весь горел - и даже непонятно было, как отважился в таком состоянии куда-то ехать. Вдруг он закашлялся - и кашлял очень долго, напрягаясь, мучаясь, пытаясь избавиться от чего-то, застрявшего в груди и сильно раздражающего дыхательные пути. Этот сухой кашель очень Терезе не понравился. А когда Мишель, успокоившись, убрал от губ прикрывавшую их ладонь, то оказалось - губы какие-то бескровные, едва ли не голубые…