Чтение онлайн

Антон Борисович ехидно поинтересовался, как продвигаются розыски известной им обоим совы.

– Не пойму, о чём говоришь, - голос у Бортновского вдруг осип.
– Не знаю никакой совы...

– Не знаешь? Ещё скажешь, что и ночь не помнишь, когда памятник сносили? Когда вы с Белугиным в спецхране картины воровали?

– В те дни меня не было в Москве.

– А когда меня в подвале лупцевали, тебя тоже не было в Москве? Ты заманил меня туда по приказу Белугина!

– Что за бред!
– растерявшийся было Бортновский начал приходить в себя.
– И вообще, почему я должен отчитываться перед тобой, где я был и что делал? Учти, найти тебя - пара пустяков. Ещё раз позвонишь, и крупные неприятности тебе обеспечены!

Видя, что шантаж не удаётся, Силуянов положил трубку. Бортновский, как-никак, тоже бывший гебист, а значит, тёртый калач, да и какие факты ему предъявишь, кроме собственных отбитых почек?

Неудача с Бортновским показалась ему мелочью в сравнении с той, которая подстерегла его пару недель спустя. Торговка с ближайшего рынка - шустрая пышнотелая молдаванка, озабоченная поисками жилья в Москве, согласилась на сожительство с ним и даже прожила у него несколько дней, но однажды утром скрылась, прихватив его сбережения и последние более-менее стоящие вещи. В тот день Силуянов возненавидел женщин до такой степени, что вечером, выпив, поехал на Тверскую, обманом заманил какую-то проститутку в подворотню и набросился на неё с кулаками. На крики путаны прибежали сутенёры и отделали отставного майора так, что он снова попал в больницу.

В середине девяностых в Москве, как грибы после дождя, возникали всевозможные инвестиционные фонды, сулившие вкладчикам баснословные барыши. Силуянов ввязался в эти игры, стал азартно покупать и продавать акции "Хопра", "Тибета", "МММ" и других фирм, получая с этого неплохие деньги и тут же снова их вкладывая. Он ездил на биржи, носился по городу, разнюхивал и выведывал, где и по каким ценам можно купить или продать те или иные акции, не спал ночами, подсчитывая в уме будущую прибыль. В запале спекуляций он продал квартиру и вложил деньги в фирму "Властилина", обещавшую самые крупные доходы, как вдруг в девяносто восьмом грянул дефолт. Финансовые пирамиды рухнули все разом. Майор остался без денег, без квартиры и весь в долгах.

Он обитал теперь в подмосковных Люберцах, в старом довоенном бараке с гнилыми полами и протекающим потолком. Барак представлял собой низкое одноэтажное строение и являлся одной большой коммунальной квартирой, в которой на двадцать две комнаты приходилось два туалета и две ванны. Сосед Силуянова за стеной - сорокалетний алкоголик Женя Кирьяков, - почему-то считал отставного майора бывшим ментом, и, когда бывал пьян, грозился зарезать. В коридоре, прямо за силуяновской дверью, ночевали бомжи. В подвале обосновался нелегальный цех по производству пельменей и оттуда постоянно неслась вонь. Дверь Антона Борисовича много раз взламывали, унося из комнаты всё, что можно было унести. Уволокли даже продавленный диван. Майор потом нашёл его на пустыре, грязный и сломанный. На нём ночевали бродяги. Силуянову пришлось спать на полу, лёжа на тулупе, найденном Кирьяковым на свалке и в минуту хорошего настроения пожертвованном соседу. Впоследствии с той же свалки майор приволок матрац и выброшенный кем-то стул.

Большую часть пенсии он тратил на выпивку. Иногда напивался до того, что не мог найти дорогу домой. Как-то зимой, вернувшись после трёхдневной отлучки, вызванной беспробудным пьянством, он застал у себя в комнате компанию бродяг. Они ни в какую не хотели уходить, и Силуянову волей-неволей пришлось идти заявлять на них в милицию.

Дежурный капитан, сидевший за перегородкой, хмуро оглядел его. Не успел Силуянов открыть рот, как он грубо потребовал документы.

– У меня всё украли, паспорт вытащили, пенсионную книжку...
– с тоской заговорил бывший гебист.

Дежурный, морщась от исходившего от него запаха сивухи, показал на дальнюю скамейку.

– Сядь пока там.

– Я майор запаса, работал в комитете государственной безопасности...
– блеял Силуянов.

– Ну всё, хватит, - перебил его страж порядка, - сейчас разберёмся!

Пока он набирал номер справочной службы и ждал данных на Силуянова, в дежурке появился ещё один милиционер.

– Так это вроде он сумку у женщины вырвал!
– Пришедший уставился на отставного майора.

– Да вы что!
– возмутился Силуянов.

– Был сегодня на рынке? У магазина телевизоров?

– В гробу я видел ваши телевизоры!
– повысил голос Антон Борисович и тут же получил от милиционера увесистый тычок коленом в пах.

– Не груби, - сказал милиционер.
– Тебя русским языком спрашивают: был сегодня на рынке?

– Не был, гражданин начальник, - прохрипел согнувшийся в три погибели Силуянов.

– Вот так-то лучше. Учить вас, недоносков, надо вежливости... А щас туда ступай!

Он затолкал Силуянова в железную клетку и запер за ним дверь. Всю ночь и добрую половину следующего дня бывший гебист просидел в обществе пьяниц, карманников и проституток. Наконец явилась женщина, у которой на рынке вырвали сумку.

– Да не он это, - сказала она, когда ей предъявили Силуянова.
– Я же вам сто раз говорила, он был молодой, кавказец с виду!

Сержант отпер клетку и выпустил Силуянова. Тот снова к дежурному:

– Так как быть, товарищ капитан? Бомжи совсем совесть потеряли, в чужие комнаты врываются...

Дежурный связался с патрульными.

– Скворцов, - сказал в микрофон.
– Сейчас съездишь с человеком. Посмотри, что там у него.

Явившись к себе в комнату с блюстителями порядка, Силуянов застал там пожар. Пьяный Кирьяков и гастарбайтеры из пельменного цеха суетились, заливая огонь. Матрац сгорел, тулуп сгорел. Бродяг и след простыл.

Денег на ремонт у майора не было. Он так и остался жить в комнате с обгоревшим полом и покоробленными стенами.

Долгими ночами, лёжа на рваных телогрейках, он слушал транзистор. Бывший гебист радовался, когда узнавал о скандалах и воровстве в "верхах", и шептал про себя, что "дерьмократы" долго не продержатся. Ещё немного - и страна рухнет, начнутся голод и гражданская война. Всё чаще он болел. Лечился в основном водкой. Иногда по целым дням не выходил из комнаты. Не выходил даже в туалет. Прямо здесь и справлял нужду. Лежал, весь заросший и грязный, и смотрел в потолок. В такие минуты его посещали мысли о самоубийстве. Думая об этом, он давал себе слово уйти из жизни только со своими обидчиками, которыми считал всех обитателей барака. С мрачным наслаждением он представлял, как однажды рано утром разольёт по бараку бензин и бросит горящую спичку. Пусть он сгорит сам, но зато вместе с ним отправятся на тот свет Кирьяков, цыгане из восьмой комнаты, алкаши из четырнадцатой, толстуха-скандалистка из двадцать первой, и вообще все, все! Он ещё полюбуется на их мучения! Он давал себе твёрдое обещание на следующую же пенсию купить канистру бензина. Но болезнь мало-помалу отступала, он вставал и шёл к Кирьякову за стаканом палёной водки. Покупка бензина откладывалась. Пенсии и так ни на что не хватало. Деньги в руках Силуянова таяли, как вода.

В конце лета, в один из своих редких наездов в Москву, Силуянов оказался у пивного ларька на Волгоградском проспекте, рядом с домом, в котором он много лет прожил с Оксаной в роскошной трехкомнатной квартире.

Его тянуло в эти места. За годы "рыночной экономики" здесь многое изменилось, всё было завешано рекламными стендами, появились банки, новые магазины, какие-то коммерческие учреждения, на углу строилось ультрасовременной архитектуры здание. Но дома и скверы остались теми же самыми, навевая ностальгические воспоминания. Майор купил бутылку пива и уселся на скамейку перед своими окнами.

– Борисыч, какая встреча!
– раздалось совсем рядом.

Он обернулся и с удивлением узнал в приближающемся невысоком седом человеке Вадима Гришухина - давнего сослуживца по госбезопасности.

– Сколько лет не виделись!
– Гришухин улыбался, широко разводя руками.
– Двенадцать, а то и больше, да?

– Да, двенадцать лет, - кивнул Силуянов.
– По-прежнему живёшь здесь?

– А где же ещё. Вот, вышел из дому за сигаретами...

– А я в Люберцах.

– Я только когда пригляделся, понял, что это ты, - сказал Гришухин.
– А ты ещё ничего, держишься...